Марчин Вольский – Реконкиста (страница 47)

Гаспар направился прямо к церкви. Оставив лошадей и наших помощников перед необычно выглядящим порталом из необожженной глины, мы прошли внутрь в поисках священника.

– Я поищу padre, надеюсь, что он тут же вас примет, – сказал юный церковный служка, метис. Мы опустились на колени перед статуей Мадонны, которой некий местный художник придал черты индеанки из племени хопи или апачей. Через полчаса маленький министрант снова появился и повел нас к дому приходского священника со сводом будто сундук, где нас ожидал монах в белом. Он сидел спиной к входу, но когда обернулся, я почувствовал, как сердце у меня подскочило к горлу. Профиль полумесяца, редкие, неопрятные волосы…

– Как же это мило вновь встретить тебя, иль Кане… – произнес fra Якопо.

Слова приветствия сопровождались скрежетом взводимых оружейных курков.

Сопротивляться не было смысла. Тем более, что сами мы были без оружия. Нас связали и бросили в подвал, где к нам присоединились и Эбен с Ансельмо. Напрасны были надежды на то, что, возможно, хоть им удастся сбежать и сообщить о нашей судьбе остальным участникам экспедиции.

Я рассказал капитану о своих предыдущих встречах с розеттинским инквизитором, и мы оба долгое время размышляли над тем, каким же это образом хитрый доминиканец сумел обнаружить нас на самом краю света.

Эту загадку объяснил мне сам инквизитор, когда меня грубо потащили на допрос.

Fra Якопо сидел в ризнице, рядом с ним стояло распятие, перед ним лежала освещаемая всего лишь одной свечой Библия, которой не давал закрыться лежащий на страницах человеческий череп. В иных обстоятельствах, если бы я не стоял перед монахом связанным, то сказал бы – дешевая декорация для фильма ужасов класса В.

– Наверняка ты ломаешь себе голову, Деросси, как случилось, что, оставив меня пленником в подземельях монастыря в Клюни, теперь ты встречаешь меня в совершенно изменившейся роли на антиподах земного шара? – начал доминиканец робким голосом проповедника. – Ну что же, по воле Провидения и с использованием трудов недостойного слуги Господа. Возможно, до тебя дошли слухи о моем освобождении месье де Сен-Маром, точно так же как и я узнал про уничтожение вашего Мон-Ромейн. Но будь спокоен, об этой драме не известно никому, помимо эрцгерцога Ипполито, которому я выслал зашифрованное письмо, но, как тебе наверняка превосходно известно, наш общий суверен не склонен делиться с кем-либо чем-либо, – здесь он выразительно поглядел на меня, – даже супругой. Ни императорский посол в Мексике, ни его высокопревосходительство вице-король, не говоря уже о коменданте из Монтеррея, который поручил мне командование над этими людьми, не знают ни всех фактов, ни моих намерений, но они дали мне карт-бланш, тем быстрее, когда я сообщил им, что группа французов по приказу Ришелье намеревается на севере распалить бунт среди индейцев. А откуда мне известны ваши истинные намерения? Буду совершенно откровенен, отчасти от шпионов в Париже и Нанте, но, прежде всего, благодаря собственной проникновенности. Когда меня уже освободили из Клюни, я позаботился о том, чтобы забрать твои, иль Кане, заметки, и вот, благодаря ним, я узнал про грозящее всем нам вторжение чужих. А даже если бы я вне сомневался, огненная буря, поглотившая возвышенность возле деревни Тезе, убедила меня в том, что опасность по-настоящему серьезная.

Я вздохнул свободнее, пока что все это не было аргументацией фанатика.

– Так что видишь, синьор, – уже смелее сказал я, – наша миссия, которая, как легко догадаться, должна послужить выявлению сил Чужих и их намерений, не служит интересам кардинала Ришелье или только Франции, но она была предпринята ради всего христианства и всей Европы.

– Возможно, – сказал на это монах, поглаживая череп. – К сожалению, намерение это в одинаковой степени хвалебное, как и нереальное. Spectaclum, случившийся под Клюни, доказывает, сколь жестока мощь Вырывающих Сердца, сколь ничтожными были бы все попытки противостоять ей. Что нам тогда остается? Молитва и опора на Господа. Но, если они подведут…

– Мы всегда можем сражаться до конца.

– Благородно, хотя и глупо. В Ветхом Завете имеется масса примеров, свидетельствующих о совершенно иной методике.

– Какая же это методика?

– Если не можешь победить противника, заключи с ним союз.

– Это при условии, что другая сторона желает вести переговоры.

– Она обязана хотеть, если у нее имеется намерение владеть континентами, – инквизитор поднял череп и держал его перед собой, невольно пародируя позу Гамлета. – И Кортес в Мексике, и Писарро в Перу обязаны были иметь своих союзников, своих помощников в конкисте.

– Скорее уже: коллаборационистов.

– Очень даже подходящее слово, иль Кане. Посему, кем бы Серебристые ни были, если они желают править, им нужны союзники. А из собственного опыта мне известно, что тот, кто первый предложит союз, очутится в более выгодном положении.

– Господи, да такой поступок был бы изменой Церкви и всего Старого Света.

– Скорее уже: спасением наиболее ценной субстанции. Врага, если ты сам сохранишь жизнь, со временем можно выдрессировать, цивилизовать, обратить в истинную веру…

– До сих пор с их стороны не наблюдалось ни малейшей воли к диалогу. Прилетали, все уничтожали, похищали детей, а взрослым вырывали сердца.

– Тогда следует осуществить жест доброй воли, иль Кане, показать, что ты ценный и надежный союзник.

Говоря это, он вставил пальцы в глазницы черепа, словно бы желал метнуть его в меня будто игроки в боулинг.

– И как же ты намереваешься это сделать, il prete (священник – ит.).

Слово "брат" как-то не прошло через уста.

– Увидишь, вскоре увидишь. – Ты и твои товарищи…

Он замолк и осторожно положил череп на Библию.

Обошлось без пыток. У fra Якопо не было намерения меня допрашивать. Похоже, ему было известно все, что он желал знать. Я вернулся в подвал, где мы, подавленные, сидели весь день и ночь. Я ожидал в любой момент увидеть остальную часть нашей группы, схваченную солдатами. Но так не наступило до последующего утра, когда меня вновь затащили пред лицо fra Якопо.

– Ты проиграл, иль Кане, – засмеялся от, скаля испорченные зубы. – Твои дружки сбежали, бросая лагерь и труп священника. В панике они даже не позаботились похоронить его. Встреченный индеец рассказывал, что они бежали в сторону Аламогордо, так что пыль столбом. Но не бойся, я выслал за ними своих людей, так что, рано или поздно, эти трусы либо заплатят жизнью, либо станут хорошим подарком для Серебристых. Только мы не станем жать, а сразу же приступим к реализации моих планов.

Нас вывели из подвала, и сердца наши пронзила боль – в навозной куче, на посмешище черни, лежал труп Педро Гомеса. Несмотря на это осквернение, на его лице рисовались покой и достоинство, а на губах я даже, вроде как, заметил тень улыбки. Неужели в последнее мгновение своего земного существования он видел открывающиеся пред ним райские врата? А может, еще раз хоте сказать нам то, что говорил неоднократно: "Не бойтесь. Мы выиграем!".

Все же, сложно было оставаться оптимистом. Мне моя судьба уже казалась предрешенной. В палящем солнце нас погрузили на повозку, и в сопровождении группы вооруженных людей мы направились в сторону запада. За нами двинулись три телеги, нагруженные хворостом. А зачем эта древесина? Неужто мстительный доминиканец намеревался изжарить нас на костре?

Fra Якопо на черном мустанге не собирался долго скрывать своих намерений; наоборот, о них он распространялся со злорадной откровенностью:

– Мы начнем диалог с Серебристыми, вас предложим им в подарок и в качестве стимула для последующих переговоров.

Я пытался отвести его от этого замысла, повторяя:

– Ты совершаешь ошибку, il prete, напрасно рассчитывая на то, что они могут желать вступать в переговоры. Они желают нас только лишь уничтожить!

Правда, с таким же успехом я мог убеждать мула в важности неэвклидовой геометрии.

Через пару часов караван достиг обреза пустынного плоскогорья, серого и печального, в чем-то напоминавшего мне ту перуанскую пустыню Наска, в которой туземцы когда-то изготовили свои гигантские рисунки, желая обратиться к космическим богам по непонятным для нас вопросам. Fra Якопо, сам не зная того, занимался плагиатом.

– Мы подадим им сигнал, – говорил доминиканец. – Вас оставим в этой вот котловине, а ночью вокруг вас загорятся костры, составленные в громадную надпись: "Enamigos". Если они все время наблюдают за Землей сверху, как ты пытаешься внушить в своих записках, они прибудут сюда, захватят вас и сориентируются, что вместе со своим оружием и инструментами вы представляете собой подарок, доказывающий мою дружбу.

О чем я размышлял в тот вечер? О моменте, в котором почувствую разрез обсидиановым ножом? Не помню. Фруассарт, казалось, принимал приговор судьбы со стоическим спокойствием. Ансельмо иногда плакал, словно ребенок, предлагая нашим стражам за освобождение все сокровища царя Соломона, эликсир жизни и вечное спасение, аминь. Только следящие за нами солдаты не были склонными к какой-либо торговле. Эбен молчал, но, судя по рисующимся на его лице усилиям, он пытался ослабить связывающие его веревки. Это заметил один из охранников, рявкнул что-то по-испански и прикладом ружья стукнул негра по голове. Результат: приклад кремниевого ружья раскололся на куски, а на твердом черепе чернокожего появилась приличных размеров шишка. Солдат только выругался и подтянул узлы. Одной надеждой на спасение меньше.