Марчин Вольский – Реконкиста (страница 46)

– А существуют ли среди туземцев какие-то интерпретации этих событий?

– Прежде всего, страх распространяется среди тех, кто принял веру в Христа. Ибо некоторые говорят, что это проснулся сам древний Великий Дух с Небес, который должен прогнать белых с этого мира до самых дальних уголков на Земле.

Монахом хватило трех дней, чтобы добыть для нас крепкую повозку, крытую брезентом, способную путешествовать по мексиканским бездорожьям. Фруассарт прикупил для нее четверку сильных лошадей и еще четырех на замену. Монахи настаивали на том, чтобы отец Педро остался у них вплоть до полного выздоровления, но тот заявил им:

– Вполне выздоровею я только лишь на небесах, милые братья, но волей Предвечного остается, чтобы я ехал дальше со своими товарищами.

В паре миль от построек миссии их ожидала оставшаяся часть нашей дерзкой десятки. Там Фушерон, Лино, де Лис и Фруассарт уселись верхом, остальные как-то разместились в повозке.

Мы везли с собой письма от священников из Сан-Игнасио в последующие францисканские миссии и к гражданским властям, так что повсюду нас принимали хорошо, не жалея ни еды ни питья. И если нам и было о ком беспокоиться, так это о Педро Гомесе. После пары дней относительного улучшения ему вновь сделалось хуже. Все более ослабевший, он даже не был в состоянии самостоятельно подняться с ложа, на котором мы его везли. Тем не менее, он противился каким-либо предложениям о прекращении нашей поездки. В горячке он рассказывал о своих новых видениях, но, к сожалению, старые образы смешивались у него с новыми. И если в них и оставалось нечто неизменное, то это была непоколебимая вера в победу.

– Очень скоро я уйду, – шептал он, – но вы должны идти дальше. Не бойтесь, ибо Господь с вами, а справедливую войну, что идет в защиту народа божьего, благословляет Святая Троица.

Воистину, этих его видений хватило бы для Иеронима Босха вместе с Сальвадором Дали. Реализм смешивался в них с метафорами. Один раз угроза принимала реалистические формы конфликта двух цивилизаций, то вновь представлялось в виде чумы, божьей кары за грехи Европы, торжествующей победу над всем миром, за преступление завоеваний. Хотя, следует признать, что мое путешествие и беседы с отцом Педро заставили меня пересмотреть многие упрощенные представления о конкисте, имеющей гораздо более сложный характер, чем можно было прочесть в учебниках, авторы которых в отношении конкистадоров были даже более жестокими, чем те в отношении индейцев. В действительности же, наряду с грабителями и безжалостными разрушителями иных культур, появлялись истинные святые, люди, до конца преданные распространению среди новооткрытых народов единственной веры. Причем, оживлял их не абстрактный фанатизм, о котором так любят рассказывать современные книги (я и сам с такими учился), но вера, надежда и любовь. Вера, что нет спасения без Христа, громадная любовь в отношении всех тех младших братьев: черных, желтых и бежевых, а прежде всего – надежда на то, что миссионерские труды не пропадут втуне, что они будут служить не гордыне Церкви или жажде славы ее иерархов, но именно спасению всех этих бесчисленных народов. И их развитию. А то, что эта отцовская любовь не считалась с субъективными чувствами божьих детей, была способна их ранить, ломать, очень часто делать несчастными… Исключает ли это благородство намерений? Разве не подтверждает это только лишь несовершенства наилучшего из возможных миров?

Иногда мне вновь казалось, что padre забегает в своих галлюцинациях слишком вперед. Что вдохновленный, будто Нострадамус, забросив описание угроз с стороны Серебристых, он рассказывает про эпохи, которые только должны будут наступить, полностью не осознавая, что его слушает человек, способный верифицировать эти видения. Так что отец Гомес говорил о величайших беззакониях, что должны были прийти, черпая отравленные соки из людской гордыни, когда человек посчитает себя равным Богу; вспоминал он про короля, идущего на палаческий эшафот, к машине, в которой вниз спадала серебристая коса (гильотина?); дальше он рассказывал о низкорослом[28] вожде с расположенного на юге острова, который, залив Запад и Юг кровью, должен был утратить свою силу среди снегов Севера. Он предвещал столетие двух чудовищных войн, говоря, что из первой из них родятся черный и красный демоны, а вторая, уже под свой конец, высвободит непонятную силу, превращая ночь в день так, что уже никакой человек не познает спокойствия. Далее он рассказывал о печах Молоха, которые поглотят избранный народ, поровну от каждого колена: Иуды и Дана, Симеона и Эфраима, Рубена и Зебулона, Нафтали и Вениамина…

Видел ли все это Гомес на самом деле? Но, может, одаренный только лишь чувством телепатии, он выкапывал информации из мозга Альдо Гурбиани, более богатого знаниями про Холокост и архипелаг Гулаг, про Верден и Хиросиму?

Продвигаясь вверх по Рио-Гранде, мы заметили, что возле Эль-Пасо река сворачивает к северу, ее русло сужается, а переполненное желтой водой течение делается более порывистым. После жарких дней ночи приходили очень даже холодные, и бывало, что под утро, закутавшиеся в одеяла и жмущиеся один к другому (я, чаще всего, находился между Лаурой и Ансельмо), все мы трясемся от холода. И изменился не только окружающий нас пейзаж, изменилось и настроение людей. До сих пор, проезжая местные поселения, мы, в основном, встречали благожелательное любопытство, теперь же, все чаще, на нас глядели исподлобья, с ненавистью, а бывало, что и с нескрываемым презрением.

– Что-то висит здесь в воздухе, – бурчал Ансельмо, который в людях разбирался. – Эти индейцы не могут дождаться момента, когда они восстанут и перережут шеи всем белым.

– Это правда, – подтвердил Фруассарт. – Тишина, словно перед бунтом в лагере.

– Думаете, это делишки Серебристых?

Францисканцы из Туларосы, которых мы расспрашивали про настроения среди туземцев, подтверждали необъяснимую и усиливающуюся с каждым днем враждебность до сих пор дружелюбно настроенных индейцев, множество случаев возвращения к язычеству, популярность магии заговоров, ранее не отмеченных с такой интенсивностью. Еще мы узнали, что совсем недавно перед нами промаршировал отряд войск вице-короля, направлявшийся в сторону Санта-Фе. Имело ли это какую-то связь с активностью Вырывающих Сердца, сказать было трудно.

Сразу же за Туларосой проводник, местный шельма, каких мало, завел нас не в ту сторону, послав нашу компанию в направлении Аламогордо. И, пока мы не сориентировались в ошибке, чуть не заплатили смертью за этот маршрут, поскольку дорога выводила нас прямиком на огромную белую пустыню, образованную из превращенного в порошок гипса, к тому же там нас застала неожиданная буря. Ручаюсь вам, что обычная песчаная буря по сравнению с этим бешенством натуры могла показаться спокойной прогулкой по лугам Розеттины. Я лишь утешал товарищей по экспедиции, что, к счастью, не падает дождь, так что нам не грозит превращение в группу статуй, застывших как жена Лота, которые, со временем, могли бы даже стать туристической достопримечательностью Нью-Мексико. Найдя нужную дорогу, мы снова свернули к северу, направляясь к миссии Сан-Антонио, откуда, в соответствии с имеющимися у нас картами, могло быть ближе всего к Секретному Городу.

Тем временем, с нашим ясновидящим священником делалось по-настоящему плохо. Пару раз он терял сознание, хотя, придя в себя, тут же он приказывал продолжать марш. Когда, в конце концов, мы остановились на ночлег на горном склоне милях в двадцати от Сан-Антонио, мне показалось, будто бы наш несчастный padre уснул. Впрочем, заснули и все мы.

Практически перед самым рассветом меня разбудил шепот:

– Альдо, слышишь меня, Альдо?

Мне казалось, будто бы это говорит Лино, но через какое-то время я сориентировался, что шепот исходит из почерневших губ Гомеса. Я поднес ему ко рту чашку с водой, но он проглотил буквально пару капель.

– Я умираю…

– Да нет же, все будет хорошо, отче.

Тот прикрыл веки, словно бы хотел собрать остаток сил.

– Верь Богу, верь Богу, Альдо. Что бы ни происходило, – выдавил он из себя. – Это важно…, - а потом произнес несколько слов, значения которых я не слишком понял, хотя они повторядись пару раз: – Сан-Антонио… Священник… Сан-Антонио… Близко…

И вновь потерял сознание. Я понял, что ему важно было последнее помазание и отпущение грехов. И вот только тут до меня дошло – как это живущий в семнадцатом веке священник назвал меня моим именем из двадцатого века, Альдо? Именем, которого, кроме Павоне, никто не мог знать?

Я знал, что просьба умирающего свята. Тогда разбудил Гаспара Фруассарта. После краткого совещания мы решили совместно отправиться до не слишком далекой миссии Сан-Антонио, о которой вспоминал Педро, и вернуться со священником, чтобы тот причастил его. С собой мы взяли четырех более всего отдохнувших лошадей – на них сели капитан, переодевшийся в светского монаха, Эбен, я и Ансельмо.

Мы помчались словно ветер, надеясь на то, что успеем вовремя. В миссию мы въехали довольно рано, но среди глиняных стен уже было много народу. За два дня до нас сюда прибыл королевский отряд из Эль-Пасо, что, понятное дело, сразу же привлекло сюда любителей меновой торговли и местных девиц.