Я ответил:
– Если мы счастливо вернемся – да.
Лаура от счастья расплакалась. Мой ответ, конечно же, не был циничным обещанием, но он и не был следствием обоснованной убежденности, что невозможно было бы вернуться из этой экспедиции в живых. В принятии решения мне помогли Ансельмо и признаваемая им особенная жизненная диалектика:
– Вот не понимаю я, синьор, почему ты опасаешься давать подобные обещания, ведь двоеженство тебе никак не угрожает.
– Не угрожает? Ведь у меня есть моя любимая супруга Моника…
– Да, но в двадцатом веке. А сейчас идет, чтобы там ни было, семнадцатый. Даже если бы Лауре пришлось жить триста лет (чего я ей от всего сердца желаю, то и так к двухтысячному году ты, мастер, наверняка был бы уже вдовцом.
И трудно было отказать ему в логике.
Звук шагов прервал наш упоительный "междусобойчик". Девушка спешно накрылась одеялом. Я услышал голос Фушерона.
– Разрешите, маэстро. Наш индеец обнаружил нечто любопытное.
Скелет взрослого мужчины белой расы, что без особенных сомнений выявил доктор Амбруаз де Лис, лежал на дне глубокой расщелины. Никто и не обратил бы на него внимания, если бы не большой косой крест, нацарапанный на одной из стенок.
– Несчастный упал и сломал ногу, – заключил доктор после того, как опустился на дно ловушки и обследовал скелет. – Шансов на то, чтобы выбраться, у него не было, хотя он неоднократно и пытался. Из веток и порванной на бинты рубашки он даже сделал себе примитивные шины. Только ничего это не дало. Скончался он приблизительно через дней пять после своего падения, именно на такой срок указывает состояние срастания перелома. Крупные хищники не имели сюда доступа, так что плоть с костей очистили только птицы, оставляя скелет в первичной позиции, наполовину стоящей на коленях.
Меня заинтересовал этот неудачник, в особенной же степени, из-за выцарапанного в камне креста святого Андрея, странно соответствующего своей символикой к пророчеству Педро Гомеса. Я опустился на дно ясы вслед за Амбруазом. Там мы обнаружили остатки одежды, пояс и дорожную сумку. Но более всего меня обрадовала обнаруженная в ней тетрадь для заметок. Забросив все остальное, я длительное время просматривал записки, написанные по-испански красивым, чуть ли не каллиграфическим почерком. Последние страницы, после того, как чернила закончились, он записывал, скорее всего, собственной кровью.
От чтения меня оторвала тень, которая на миг заслонила солнце. Я схватился на ноги с испугом. Спокойно, Альдо! Никакая это не летающая тарелка! Всего лишь золотистый орел накручивал громадные круги над плоскогорьем.
– Дорогие мои, – произнес я в конце, и голос мой дрожал от волнения. – Этот человек сбежал из Секретного Города и оставил нам бесценные указания.
Дневник Альваро Хименеса из Монтеррея – только это было написано на титульном листе. Сохранившийся черновик, чтение которого заняло у меня большую часть дня, должен был являться очередным томом из неизвестного множества. У дневника не было начала, на первой странице имелась только половина предложения, так что долгое время, пока не втянулся в чтение, я немного чувствовал себя кинозрителем, который слегка опоздал к началу сеанса, и, несмотря на фантастичность действия, не знает, смотрит ли он начало фильма, его средину или самую концовку, Многих вещей я так до конца и не узнал.
Не узнал я и то, кем был Альваро – военным или чиновником? Прекрасное знание Библии и многочисленные цитаты из Священного Писания говорили о том, что он мог быть священником, но иные сцены, в особенности же, описания сексуальных моментов, противоречили такому предположению. Не нашел я ни малейших указаний на то, где и каким образом он был похищен, можно было лишь догадываться, что Серебристые оценили его ученость и пытались воспользоваться им для собственных целей; вместо того, чтобы, как у других вырвать сердце, его оставили в живых. На одной из первых страниц, датированных 1 января 1638 года (как оказалось, то была приблизительная дата, бедняга запутался в европейском календаре), я прочитал:
Вот и начался третий год моей неволи, и вместе с тем – тридцать седьмой моей несчастной жизни. Размышляю я над тем, сколько времени мне еще осталось, поскольку многое говорит о том, что служба у Петлалкалькатля идет к концу, и если я своего бегства не ускорю, то кончу жизнь на истекающем кровью жертвенном камне, глядя на собственное, еще трепещущее сердце в руках языческих мясников.
Нужно только лишь дождаться до подходящего момента, а пока что, набирать силы и усыплять бдительность неприятеля. Хотя и напрасно было бы ожидать возможности добыть какого-либо доверия у них для себя, за исключением, возможно, одной только сладкой Тети, но в ее случае, как мне кажется, это всего лишь физическая склонность к Господину со Светлыми Волосами.
Пока же, раз у меня есть время, желаю исполнить данный месяц назад обет и описать все то, что известно мне про историю и суть Циболы (сами они называют его Городом Умерших Богов), так что если дневник этот должен был бы пережить меня, то пускай будет от него какая-то польза для моих земляков и защитников Истинного Бога, из которых никому пока что не ведмо, какие страшные испытания грозят нам.
Здесь должен я выразить благодарность старым ацтекам, что рассказывали мне все это, и даже Петлакалькатлю, что он позволил им быть со мной откровенными. Понятное дело, что рассказ их, необычный и ужасный, по большей степени не опирался на собственном опыте, то была история, которую отцы их отцов передали последующим поколениям.
Так вот, поначалу они долго говорили о предсказаниях, которые предшествовали появлению Бородатых Белых Мужей, затем о прибытии Кортеса и его любовницы Малинче, прозванной донной Мариной, о первых боях, об осаде Теночтитлана, наконец, об уходе Белых, который поспешно посчитали за признак победы. В этой иллюзорной убежденности были отстроены пострадавшие от обстрела храмы, в которых возносились благодарности языческим богам. Тем временем, после того пришла зараза, ужасная смерть, покрывающая тела больных коростой и искажающая лица тех немногих, которые пережили только лишь затем, чтобы дождаться еще более ужасных времен. Дело в том, что мои земляки вернулись с еще большим количеством лошадей и пушек. И были они переполнены жаждой добычи.
И многократно слушал я о битвах и местах, названий которых ни записать, ни выговорить не могу, о новых способах ацтекской обороны, позволяющих укрываться перед пушечным огнем, о штурмах городов и о туземном населении, прячущемся в храмы, где оно напрасно ожидало поддержки со стороны старых богов. Только вот ни Бог-творец, двуполый Ометеотль, ни его сыновья: добрый Кетцалькоатль, кровавый Уицилопочтли, злой бог ночи Тескатлипока и Шипе, цветом которого был красный, не поспешили с помощью своим почитателям. Так же и великий Тлалок, бог дождя, не сослал гнева вод; не сотрясла Коатликуэ неподвижную землю; точно так же не поразил агрессоров Миктлантекутли, бог смерти. Осталась ацтекам одна лишь отчаянная оборона – потому сражались повсюду – на сухой земле узких улочек и на воде, в защищенных щитами лодках… И кто посчитает жертв? Тысячи, если не сотни тысяч пало с ацтекской стороны, но с другой стороны – всего лишь несколько десятков испанцев, но судьба каждого их них должен переполнять ужасом всякого христианина. Не удивительно, что мои земляки более всего страшились быть пойманными живьем. Ибо у пленников, без всяких сомнений вырывали сердца, головы их накалывали на копья и поворачивали в сторону Солнца. Однажды так погибли пятьдесят три испанца и четыре, столь же ненавистных для ацтеков, коня.
Тем временем, в осажденном городе люди умирали от голода и тревоги. По причине отсутствия чистой воды народ пил зараженную трупным ядом и умирал от дизентерии. Поедали ящериц и кукурузные листья, соленые травы и цветы водных лилий, обрезки табака и выделанную кожу. Еще некоторое зелье с горьким вкусом и даже глину.
Под конец начались переговоры и всеобщее дезертирство, поскольку, когда одни считали, что испанцев можно успокоить выкупом, другие утверждали, что необходимо уйти с их глаз, бросить родной дом. Так что бежали из Теночтитлана его обитатели, погибая в водной пучине и в горах. Детей своих они несли на спинах и плакали страшным голосом, поскольку видели, что мир рушится. А Белые Бородатые Люди из-за Воды бросились к их храмам, ища, прежде всего, золота. Им не нужны были ни ценная яшма, ни бирюза, ни священные перья кетцаля. Только лишь oro, oro, oro!
Не было мне приятно слушать эти сообщения побежденных о своих земляках, выбиравших для похабных наслаждений индеанок с самой светлой кожей; делающих из знаменитых воинов собственных рабов, выжигавших на щеках и лбах гордого народа рабские клейма раскаленным железом, так же, как клеймят скот.
Но тут появился в те дни замешательства Человек без Имени, одни говорят – прибывший из джунглей Юкатана, населенных народом майя; другие же заявляют, что с самого детства был он стражем тайн Великого Храма, и по этой причине никогда не показывался среди людей. Но никто не слышал о нем ранее, перед появлением среди толп народа в третий день боев в Теночтитлане, когда царь Монтесума, перепуганный усиливающейся войной, лично вышел на крышу храма и оттуда призывал ацтеков к миру. Только они оскорбляли его, называя трусом и врагом своей родины, даже грозили ему оружием. Наконец, в него кинули камнем. Говорят, что в результате этого удара он умер, хотя были такие свидетели, гласящие, будто бы убили его испанцы, распоров шпагой живот.
