Марчин Вольский – Реконкиста (страница 29)

Встреча длилась недолго – в какой-то момент юноша щелкнул пальцами, и в комнату вбежали две девицы: юные, пухлые и совершенно голые. Доминиканцу это не понравилось. Он сердито махнул рукой и покинул помещение; девицы же прилипли к молодому человеку и попытались его раздевать, чему тот, похоже, нисколько не сопротивлялся.

– Кто же это такой? – я подал подзорную трубу Лусону.

– Бляди! И высокого пошиба, – сержант тихо свистнул в щербину между передними зубами.

– Я спрашиваю про молодого господинчика…

– Я его не знаю. Хотя… Господи, а ведь это может быть и он!

– Кто?

– "Господин Главный".

– Это кто же такой? – повторил я.

– Так его называют при дворе. Великий конюший, Анри д'Эффиа, маркиз де Сен-Мар.

Черт подери, подумал я. То есть мы имеем дело с более крупным заговором, чем можно было ожидать. Ипполито Розеттинский, Габсбурги, а теперь еще и юный фаворит Его Величества…

Кем был Сен-Мар, я, более-менее, знал еще из книг, прочитанных в юности; мне был известен роман Поля Феваля и "Марион Делорм" Виктора Гюго. Из сплетен, которые привозил из Парижа молодой Бержерак, следовало, что это сам Ришелье подтолкнул красавчика-денди, кстати говоря, сироту от ближайшего приятеля кардинала, маршала д'Эффиа, в объятия Людовика XIII, думая, что таким образом отвернет внимание Его Королевского Величества от других фаворитов, и что он будет свое ухо и глаз в королевской спальне (о других органах из приличия вспоминать не станем!). Но весьма скоро он горько пожалел о своей задумке. Сен-Мар не собирался играть только лишь роль королевской игрушки, и уж тем более – кардинальского шпиона. Этот же модник, обожающий шелка, кружева, жемчуг и благовония, любитель хорошей литературы, коллекционер произведений искусства (как раз это должно было сближать его с кардиналом и Мазарини) был особой со столь же громадными амбициями, как и его предыдущий протектор. Эти амбиции не ограничивались только лишь накоплением в замке Шилли или парижской резиденции де Клев, расположенной рядом с Лувром, ковров, гобеленов, картин и ценного фарфора. Douce Анри любил жизнь больше жизни. И как только король оправлялся спать, он срывался в город и там в объятиях любовниц компенсировал придворную барщину. Но встреча с fra Якопо доказывала, что, помимо мимолетных наслаждений, он интересовался политикой, причем, в степени, как минимум, рискованной.

Доминиканец возвратился к себе на квартиру, еще кипя гневом от аморального предложения Сен-Мара. Можно было легко представить себе мысли, рвущие монаха. Да как этот щенок смел предлагать ему забавы с публичными девками? Неужто ему не ведомо, что единственной любовью брата Иакова была власть? Несмотря на возмущение, входя в комнату, доминиканец тут же почувствовал, что его кто-то посетил. Запалив свечу, он увидел разбросанные книги, открытые сундуки. Он уже хотел было завернуть к лестнице, но почувствовал на груди прикосновение рапиры Лусона. Тогда он попытался крикнуть, но голос застрял в горле.

– Мы снова встречаемся, отче, – сказал я, выходя из тени. – Нам много есть чего сказать…

Тот не ответил, впрочем, времени у него было мало. Ансельмо прижал к его лицу тампон, напитанный эфиром, после чего, уже бесчувственного, всунул в мешок. Не прошло и часа, а мы уже находились на обратной дороге в Клюни: шестеро всадников и запасной конь, везущий бесчувственную фигуру в конопляной упаковке.

– Я так и знал, что ты подписал договор с дьяволом, – заявил доминиканец, когда уже пришел в себя. – Но не радуйся, иль Кане, гнев господень близок, а за покушение на меня, розеттинского дипломата и исповедника Его Императорского Величества, ты понесешь заслуженную кару.

– На вашем месте, отче, я не угрожал бы карой, скорее, искал оправдания своим поступкам.

– Понятия не имею, в чем ты меня обвиняешь, – ответил тот. – Ведь даже для личной мести у тебя нет никакого повода, ибо по милости эрцгерцога мы передали тебя, живого и здорового, в руки папского легата.

– Во всем мире шпионаж считается наиболее подлым занятием.

– Какой еще шпионаж? – возмущенно фыркнул монах. – Я дипломат. И где доказательства для столь позорных обвинений?

– Ты хочешь доказательств, держи! – Тут по моему знаку Ансельмо столкнул со ступеней стонущего Ренара. Гвардеец, которого слегка только прижали, тут же выдал все на тему рапортов, которые вот уже три месяца сдавал доминиканцу. Монах побледнел, я же продолжил свою речь: – Как видишь, поп, запирательство и отрицание ничего тебе не даст, я все знаю о твоем подлом задании, знаю и то, что, помимо слежки за моими действиями, ты сколачиваешь интригу, направленную против Его Высокопреосвященства в самой Франции.

– Я ничего не скажу, – глухо произнес тот.

– Ваша милость, дайте его мне, – предложил мой consigliore. – Я с охотой позабавлюсь с братцем теми же методами, которых сам он не щадил своим жертвам. И, ручаюсь, он еще станет скулить, выпрашивая скорой казни как особой милости.

Нет, позволить устраивать пытки я не мог, лишь выслал Лусона с зашифрованным письмом к кардиналу (Савиньен все еще приходил в себя после операции). В том же письме я спрашивал, возможно ли прибытие Его Высокопреосвященства в день Нового Года в Мон-Ромейн, лучше всего, вместе с королем, поскольку мы хотели продемонстрировать им наши достижения и получить решение о быстром переходе к фазе их распространения.

Зима того года пришла со снегами и морозами. Виноградники замерзли, а толстый саван белизны окутал наши холмы так, что для сообщения между аббатством и лагерем пришлось пользоваться санями. Не без причины семнадцатое столетие называли самым морозным веком во втором тысячелетии. Трудности с коммуникацией нам компенсировал телеграф, проложенный между самыми существенными объектами, а вскоре мы планировали установить и телефон.

Как бы на полях великой баталии за научно-технический прогресс, свою мелкую позиционную войну вела и Лаура. Раскрытие роли fra Якопо в значительной степени восстановило мое доверие к ней, а ежедневные встречи, совместные обеды и ужины создали опасный для каждого одинокого мужчины семейный климат, которого мне, что ни говори, так не хватало. Что же, каждый человек нуждается в нежности и заботе, ему сложно отталкивать протянутую руку… Тем более, что столь прелестную и чувственную. Мы встречались часто; Ансельмо с большой радостью положился на красивую добровольную помощницу в делах моего гардероба или постели. Лаура, соединяя обязанности горничной и доверенной особы, всегда следила за тем, чтобы я вышел в холодную погоду без шапки, ухаживала за мной, когда я подхватил простуду, и следила за тем, чтобы я не засиживался за работой до ночи. Когда же я целовал ее в лоб в качестве спокойной ночи, прежде чем Ансельмо отводил ее на квартиру, глаза ее немо выражали желание остаться. Тем не менее, я, чувствуя на себе взгляд других глаз – эрцгерцогини с портрета, упрямо не давал на это разрешения.

Только девушка так легко не сдавалась. Не знаю, то ли за это отвечало редкое хитроумие, приказывающее особенно умным женщинам притворяться гораздо более глупыми, либо ее и вправду не сильно интересовали мои опыты. Ансельмо, понятное дело, рассказал ей про Серебристых и про угрозу, которые они несли европейской цивилизации, только Лаура принимала эти сообщения, скорее, с умеренной заинтересованностью, чес с тревогой, словно бы это все превышало границы ее воображения. И как раз это desinteressement в моих глазах тоже свидетельствовало в ее пользу. После многих часов диспутов, спекуляций и опытов, любил я сесть в покое и слушать, как она мелодичным голосом читает мне сонеты Петрарки, рассказы Рабле или же эпосы Тассо. Ибо в этих литературных писаниях имелось удивительное спокойствие, некая чрезвычайная гармония крупных и малых дел, которую так трудно было найти в поспешной, гибридной культуре двадцать первого века, в эпохе, в которой безмозглые иллюстрированные издания вытеснили литературно-политические и научно-популярные периодические издания, ну а экран телевизора, вместо того, чтобы стать алтарем, притягивающим к мудрости и возвышенности, чаще походил на мусорную свалку, ибо контакт с ним всякий раз оставлял (по крайней степени, у меня) впечатление всеохватной мелочности и пустоты, печали по безвозвратно утраченному времени.

День святой Варвары должен был оказаться поворотной датой в жизни всех нас. Поначалу, где-то около полудня, я поскользнулся на обледеневших ступенях, ведущих с крыши. Дело совершенно банальное, я засмотрелся на нарядных свиристелей, что присели на украшенной сосульками горгулье. Боль в вывихнутой руке была весьма докучливой, даже тогда, когда Лаура с Ансельмо наложили на нее гипс. Пришлось мне отложить предполагаемую экспедицию в Мон-Ромейн, выслал в качестве заместителя с кучей замечаний и распоряжений своего "ассистента" (и тот охотно взялся за выполнение этого задания), сам же остался дома в надежде, что до Нового Года и Дня Презентации левая рука будет действовать исправно.

К вечеру поднялся ветер, который сменил падающий мелкий снег в самую настоящую метель, что Паскуалина комментировала по-своему:

– Это конец света, явно близится конец света!

Лаура не разделяла этих опасений, до ужина она читала мне различные фривольности Аретино и Боккаччо, а потом, отослав Паскуалину, предложила мне принять ванну. В обычных случаях, обязанности банщика исполнял Ансельмо, но тот все никак не возвращался, и даже прислал краткую телеграмму, что появится только утром, поскольку синьор Грудженс должен проводить необычный фотографический эксперимент с использованием магния. На какой-то миг обычная бдительность меня покинула и, вместо того, чтобы вызвать Паскуалину, в присутствии Лауры я погрузился в бочке с очень горячей водой, которая вытягивала из организма всяческую усталость и боль.