Марчин Вольский – Реконкиста (страница 28)
– А ты могла бы описать того информатора? – спросил я, думая о возможном составлении портрета по памяти.
– В этом нет необходимости, так как я могу его тебе показать.
– Где?!
– Здесь. Я увидела его на контрольном посту, более того, он лично доставил меня в аббатство. Понятное дело, что я ничего не дала познать по себе.
– А как тебя впустили? Ведь у них имеется категорический приказ…
– Я же говорила, что меня обучали шпионскому ремеслу. Для меня не составляет особой сложности подделать чей-либо почерк. И нет ничего проще, чем изготовить восковую копию печати или перстня.
Говоря это, Лаура вручила мне элегантную записку:
А ниже имелась краткая приписка мелким, характерным почерком Джулио:
Письмо подтверждали две сургучные печати.
Хватило четверти часа, чтобы Ансельмо осторожненько узнал, что предателя зовут Морисом Ренаром, родом из недалекого Франш Комте. Меня несколько успокоило то, что он не входил в непосредственную охрану Мон-Ромейн и не мог лично видеть наших достижений – но, раз служил здесь много месяцев, наверняка знгал многие тайны и, кто знает, сколько из них утекло в уши шпиона из Розеттины. Странным, однако, было то, что этот Ренар добрался до Лиона. Дело в том, что на охранников, даже на офицеров, распространялся данный Ришелье запрет отлучаться от своего поста и на какие-либо контакты с внешним миром.
Приказав моему ассистенту и далее изучать проблему, понятное дело, тактично и деликатно, чтобы не спугнуть предателя, я уселся за завтрак. При этом я ломал себе голову, а что сделать с красивой девицей. Отослать ее в Лион я не мог, поскольку ей стала известна тайна фальшивого карантина, а держать ее в монастыре, тем более, в Мон-Ромейн?… В конце концов, стало мне известно, что почтенная Паскуалина, проживающая в посаде под монастырем, имеет свободную комнатку, чистую и сухую, и как раз там решил разместить Лауру. Одно было точно: ее появление не нарушило предыдущего спокойствия моей души, смешивая общемировые проблемы с мелкими, но сколь же трогающими сердце мужчины делами.
– Я ужасно тосковала по тебе, а ты? – спросила Лаура.
Я каким-то образом выкрутился, не помню уже как. Понятное дело, что я не мог ей признаться, что видение ее божественного тело приходило ко мне ночами чаще, чем она могла ожидать, что наверняка бы ее утешило. Но я предпочел ей ни о чем не говорить, поскольку наверняка бы обеспокоил ее обеспокоил тем, что испытываемое к ней чувство было, скорее, телесной страстью. Чувства высшего порядка, такие как любовь, тоска, привязанность – я направлял исключительно к собственной супруге, Монике.
Так что девицу я оставил под опекой Паскуалины, сам же, вместе с капитаном Фушероном и, естественно, Ансельмо, провел совещание на тему шагов, которые следовало предпринять ради безопасности программы. Мой
Что же касается меня, я лично хотел отправиться в Лион и идентифицировать доминиканца.
– Прошу прощения, учитель, а вдруг именно таким и был замысел твоих врагов? – сказал Ансельмо. – А вдруг сама светловолосая горлинка и ее рассказы – это всего лишь приманки, чтобы выманить тебя из аббатства?
Я не мог отказать данной аргументации в логике. Наши предыдущие опыты с синьоритой Катони показывали, что в одинаковой степени она могла выставить как
Тем временем, внутреннее следствие показало, что у Мориса Ренара, хорошего солдата, любимого коллегами и начальством, в лионском хоспициуме, называемом "Ль Отель Дьё", лежала умирающая мать, и в связи с этим комендант поста раз в месяц освобождал его, чтобы тот посетил старушку. Конечно, это не совсем соответствовало уставу, но никому не приходило в голову, чтобы образцовый солдат и добрый сын мог связаться с врагами. Правда, Фушерон узнал, что Ренар страстно играет в триктрак, но игроком был никудышным, из-за чего часто проигрывал, но всегда находил деньги на оплату долгов. Это укрепило нас в подозрениях, тем более, что Ансельмо, помогающий в следствии, нашел нескольких монахов из аббатства, подтверждающих факт, что охранник пару раз расспрашивал у них обо мне, а так же о работах, что велись в Мон-Ромейн.
Переждав, чтобы никто ни о чем не догадался, пару дней, Фушерон распространил среди охранников сообщение, будто бы ему необходим доброволец, способный быстро доставить важное и доверенное письмо лионскому епископу, в котором написал, что исследования над вакциной против оспы проходят весьма успешно,
Охранник-предатель не оказался особо хитроумным и предусмотрительным; он совершенно не ожидал какой-либо слежки за собой, добрался до предместий Лиона перед сумерками, но вместо того, чтобы быстро нести письмо в епископский дворец, он снял себе комнату на постоялом дворе возле рынка, где, пропустив ужин, отправился спать. Долго он не поспал. Прошло где-то с час, как Лусон принес известие, что Морис, выбравшись через окно, спустился по контрфорсу – и это доказывало, что каким-то основам конспирации его все же обучили. Двое наших пошло по его следу. Для визита к матери-старушке пора была неподходящей. Где-то через четверть часа прибежал младший из пары тех солдат, донося, что человек, за которым они следили вошел в один из старых домов неподалеку от рынка и до сих пор торчит там. Пошли и мы осмотреть место позднего рандеву. Ночь была темной, ноябрьской, начался дождь, а городские закоулки были чернее, чем адская пропасть. Мы подошли в самый последний миг. Из указанного дома как раз вышли двое, из которых одним, вне всяких сомнений, был Ренар, а вот кем был второй…
На площади перед собором святого Иоанна эти двое разделились. Морис поспешил в сторону епископского дворца, наверняка с целью отдать привратнику мое письмо. А вот его собеседник внимательно огляделся, но, не видя никого, кроме пьяницы, выблевывающего ужин у двери кабака (коронный номер Лусона), энергичным шагом направился к реке. Сердце мое забилось сильнее, когда свет фонаря, висящего у двери какой-то таверны, осветил покрытое оспинами лицо незнакомца. Это и на самом деле был
Доминиканец, похоже, и не допускал мысли, что за ним может вестись слежка; а может, он был уверен в полнейшей безнаказанности, поскольку не предпринимал каких-либо средств предосторожности; он даже ни разу не оглянулся. Монах перешел по мосту, плотно застроенному лавками, и очутился в квартале, размещенном в развилке Роны и Соны, названном Центральным Городом. Вопреки названию, здесь преобладала более свободная застройка, хватало садов и недавно возведенных дворцов. Очутившись перед одним, особенно богатым зданием, чьи окна первого этажа горели сиянием сотен свечей, а звуки музыки и радостный смех свидетельствовали о том, что там пирует некая очень веселая компания, монах остановился. Мне казалось, что он войдет вовнутрь, но нет, Якопо обошел центральные ворота и свернул в улочку, ведущую к дворцовым кухням и конюшням. Дойдя до небольшой двери, он постучал в нее: раз, потом другой. Его незамедлительно впустили, как впускают обитателя дома, без каких-либо объяснений; а уже вскоре мы заметили огонек, продвигающийся вверх по лестничной клетке. Вскоре после того осветились до сих пор темные окна второго этажа.
– Многое я дал бы за то, чтобы узнать, с кем там наш птенчик ведет переговоры, – сказал Ансельмо.
– Давай сами узнаем это, – указал я на высокую, хотя и сильно погрызенную временем стену монастыря на другой стороне улицы. – Заодно выясним, что и как много можно увидеть с помощью перспективы синьора ван Хаарлема.
Наверх вскарабкались я с Лусоном. Ансельмо остался внизу, убедив нас в том, что, сторожа на уровне улицы, он лучше увидит, не происходит ли тут что-нибудь нехорошее.
Я поднял подзорную трубу, направив ее к освещенному окну. Я не ошибался, подозревая, что узнаю очередное звено заговора.