Мара – Бай Лонг. Путь дурака (страница 2)

Голова кружилась, сердце стучало в висках, и так тяжело, но так сладко дышать. Слабая усталость и чрезвычайная легкость во всем теле – она улыбалась от счастья, гладя Сиф по спинке, против шерсти, осыпая свои колени снопами голубых искр. Воздух пах электричеством.

Ей было хорошо; Берта с удовольствием прислушивалась к тому, как энергия струится по ее телу легко и свободно. Как и всегда в такие минуты, она чувствовала частью своего тела и асфальт, и корявые безмолвные деревья, и припаркованные у обочины автомобили. Она могла бы одной мыслью включить в них сигнализацию или заставить дворники сновать по стеклу до утра – но она не хотела. Ей было слишком хорошо, чтобы хотеть чего-то. Нет, неправда. Берта хотела бы, чтобы этот миг никогда не кончался.

Ветер принес странный запах. Берта с присвистом втянула воздух сквозь зубы, и оскалилась.

Чужеродный запах внес диссонанс в гармонию ночи, сломав все ее тихое обаяние. Он же заставил Берту ее поморщиться и раздавить на мелкие осколки усилием воли бутылку, брошенную кем-то пару часов назад на газон. Звон этот заставил ее вздрогнуть – и насторожиться, всем телом подавшись вперед.

Человек шел прямо на нее; шел странно – пошатываясь, переваливаясь с боку на бок, передвигая будто бы ватные ноги огромным усилием; пахло квашеной капустой. Точно – пьяница. К пьяницам Берта относилась снисходительно, понимая, чего они ищут в алкоголе – того же, что она искала в ночных плясках.

Ни звука. Только шорох – да шарканье пяток по асфальту. Куда-то делись машины; даже вечный отдаленный гул как будто стих, хотя, возможно, ей только казалось. Чего-то жутко не хватало, что-то было неправильно… что-то заставило Берту напрячься и, сняв Сиф с колен, на четвереньках, припав к земле, осторожно двинуться навстречу незнакомцу.

У машины, припаркованной у дома, вспыхнули фары, прошив насквозь ряд деревьев вдоль дороги. Берта замерла, распластавшись в тени. Человек пошатнулся – и вступил в освещенное пятно. Крик застыл у Берты в горле – так же, как и свет застыл в неподвижных, вытаращенных и остекленевших глазах ходячего мертвеца. Кожа висела на нем лохмотьями; сломанная кость торчала из изогнутой под неестественным углом ноги, плечи перекосило, и руки свисали почти до колен. Он не видел Берты – но шарканье истертых ног по асфальту, шевеление под ветром отслоившейся кожи вызвало в ней такой животный страх и отвращение, что она завизжала – и, отскочив назад, бросила всю эту улицу, фонари, дома и деревья на мертвеца, желая сплющить, раздавить, вогнать обратно в землю, уничтожить…

Мир сжался до размеров точки, замер, дрожа, и вдруг взорвался, скинув Берту с себя.

Сиф терлась головой о Бертину щеку, встревожено и безмолвно мяукая, и что-то острое впивалось в тело. Пошевелившись, она поняла, что это обломки асфальта, и закашлялась от попавшей в горло пыли.

– Где он? – прошептала Берта, с трудом открывая глаза и подставляя пальцы шершавому язычку Сиф. Все вокруг было каким-то расплывчатым – она никак не могла сфоксировать взгляд. А когда наконец смогла, брови ее поползли вверх.

От мертвеца не осталось и следа. Берта лежала, тупо глядя в то место, где он был – вот тут вот стоял – а теперь ничего. И можно бы подумать, что ничего и не было – да вот только колени до сих пор немеют от страха.

«Надо вставать», – подумала она как-то отрешенно, и в ту же секунду на ее лицо упал слепящий луч света. Берта зажмурилась, закрылась рукой; слепя фарами, к ней спустился серебристый мобиль. Хлопнула дверца, тихие шаги – и усталый мужской голос со вздохом произнес:

– Берта Серая Ворона? Прошу проследовать со мной. Опять.

Пахло озоном. Чистотой и аккуратной, упорядоченной магией, привыкшей течь ровно по проложенным колеям. Берта терпеть не могла этого запаха. Магия должна быть свободной, а не загнанной в рамки.

Белый свет лампы неприятно отражался от серых глянцевых стен, резал ее привыкшие к ночной темноте глаза. Берта жмурилась, прятала глаза под ладонью. Сиф на коленях обиженно шипела. Георгий Анисимов, офицер Инквизиции, сидел прямо напротив нее, и вертел меж пальцами длинный карандаш с логотипом Конгресса Нечистых сил. Он смотрел исподлобья, устало, и как-то обреченно. Неудивительно, Берта оказывалась перед ним в этом кресле не менее трех раз в месяц. В последнее время – так и вовсе зачастила. И почему-то постоянно попадала на дни дежурства Анисимова, который ее откровенно недолюбливал, и имел на то все основания: Берта порядочно портила криминальную статистику вверенного Анисимову района.

– То есть, из темноты к тебе вышел ходячий мертвец, – устало подытожил Георгий, потирая покрасневшие глаза. – Он не нападал, но ты предпочла уничтожить его подчистую и заодно распахать две полосы дороги к чертям собачьим. А фонари лопнули сами по себе, да и «королла» разбилась тоже сама по себе?

– Вы бы видели, как он водит, – пробурчала Берта, безуспешно пытаясь скрыться от слепящего света. Он проникал сквозь веки, сквозь прижатые к глазам ладони. Анисимов не мог не видеть ее мучений, но и не торопился ничего менять.

Вместо этого он громко вздохнул и долго шуршал какими-то бумагами на столе. Их у него всегда было навалом, и Берта подозревала, что ему просто нравится ими шуршать. Что по мнению Анисимова это добавляет ему важности в глазах допрашиваемого.

– Берта, мы засекли две вспышки разрушительной силы и сразу же выслали за тобой человека. Он никакого мертвеца не видел, хотя взрыв произошел у него на глазах. А даже если и был – сколько нечисти бродит по улицам – что мы имеем? Даже если забыть про взорванную дорогу, ты, ведьма, бесковенная и, прошу заметить, уже неоднократно замеченная в подобном, снова совершила акт хулиганства, сопряженный с угрозой жизни не-мага. Это я про короллу. Тут все чисто – остается только позвонить брату и попросить его препроводить тебя домой. Кстати, с каких это пор он позволяет тебе в одиночку гулять по ночам?

– Он не знает, – Берта выглянула из-под руки и устремила пронизывающий взгляд на Анисимова. – У него ночная смена. А вообще – я могу гулять когда хочу по закону. Как маг, хоть всю ночь напролет. И еще – мертвец был. Так и знайте.

Анисимов нисколько не смутился под ее взглядом и откинулся назад, постукивая карандашом по столу.

– Хорошо же. Смотри, как бы тебя не признали общественно опасной и не запретил гулять вообще. По закону. А брат, думаю, не обрадуется, когда я вызову его с работы за тобой.

– Зачем, я и сама могу дойти, – пробормотала Берта, заерзав на стуле. – Зачем его отвлекать?

– Э, нет. Сама ты уже «дошла». Пусть-ка братец разъяснит тебе, чего я не смог. И да, Берта, вступи уже в ковен. Сил никаких нет, честное слово.

Кай      

За окном занималось утро.

Солнце еще не показалось, но небо уже бледнело. Воздух был теплым и густым, почти осязаемым, он приятно пах мхом и влажной древесиной. Просыпаясь, Кай чувствовал прохладную шелковистость песка под щекой и слышал шелест листьев дерева гинкго, раскинувшего ветки под самым потолком. Они словно перешептывались между собой, не нуждаясь в помощи ветра. Шепот их навевал мысли о затерянном тихом уголке леса, где время застыло – и прислушивается в тихой дреме к разговору древнего древа, к старческим воспоминаниям о давно пережитой юности. Мать Кая перевезла это дерево сюда, в небольшую квартирку, со своей родины – из южных лесов Китая, и порой, засыпая, Кай явственно слышал в шелесте листвы человеческие голоса.

Просыпаться не хотелось; сон не отпускал. Там, во сне, он снова летал – высоко-высоко над безбрежным океаном, играясь с гигантскими чайками и полупрозрачными духами. Зажмурившись, он пытался вернуться в это сладостное, беззаботное состояние – но за окном уже щебетали воробьи, а дерево гинкго вело свое неспешное повествование, не имеющее ни начала, ни конца. Так что Кай зевнул, перекатился на спину, и наконец открыл глаза. Прямо над ним слегка покачивалась подвешенная к ветвям птица, собранная из куриных косточек, бусин и лент, по словам Берты, хорошо спасающая от кошмаров и незваных ночных гостей. Блестящая пуговка-глаз смотрела прямо на Кая, придавая птице придурошный и глупый вид.

Кай сам чувствовал себя этой птицей; вчерашний полет вымотал его и выжал досуха: мысли обрывались, не успев начаться, все тело отяжелело. Все эмоции остались там, в дождливом вечернем небе – их отрезала ночь. Но Кай знал, что это ненадолго. Воздух и вода – две его стихии, и вместе они напоили его силой. Она и сейчас в нем – кипит где-то в глуби, и, стоит ей смириться со своим пленом и потечь по его сосудам, к Каю придет не ощущение всесилия, но его подобие. И это, думал он с волнением, будет прекрасно.

Мягкий свет проникал в не закрытое шторой окно, и в бледном небе уже носились стрижи. Кай поднялся, запустил руку в волосы, стряхивая песок, и прошел к окну. Отдернул штору полностью и, упав животом на подоконник, подставил лицо свежему ветру. Весна. Наконец-то. Он с наслаждением смотрел на зеленую полоску леса, на усыпанную белыми цветами черемуху, и звериным чутьем ощущал запахи растущих трав, влажной земли – и омлета, который готовил кто-то из соседей. Несмотря на ранний час, во дворе уже появились люди, и Кай, перегнувшись через подоконник так, что пришлось встать на носки, пытаясь рассмотреть их с высоты своего десятого этажа. Радость солнечного утра постепенно возвращала его к жизни, и он позволил себе маленькое развлечение. Затянув глаза белесым третьим веком, он потянулся сознанием к девушке, прогревающей свое авто. Картины чужой жизни замелькали перед его глазами – весь этот долгий скучный день, что девушка проведет за стойкой администратора в спортивном клубе. Это было скучно, и Кай перескочил на другого – на полного мужчину, возвращавшегося из леса со своей собакой, но тут было еще скучней – день в четырех стенах квартиры, равнодушная апатия, телевизор и борщ, и тогда Кай, нетерпеливо подскочив, так что его качнуло вперед, поймал в фокус собаку. И довольно рассмеялся. Вот оно где, счастье – в косточке из борща, дреме подле дивана и вечерней прогулке. Мужчина скрылся за углом дома, собака – за ним, и Кай, моргнув, снова покачнулся и обвел двор уже нормальным взглядом. С людьми это делать просто. Если б ему позволили гадать им, он давно бы уже озолотился. А с магами? Сам черт ногу сломит. Вот возьми хоть вчерашнее видение, подаренное дождем.