Мара – Бай Лонг. Путь дурака (страница 10)
Ночнушка соскользнула на пол. Руки скользнули по коже, и зеркало в смущении подернулось дымкой. Она обожала себя такую и ненавидела. Боялась и мечтала принять эту сторону своей сути. Быть ей днем и ночью, в одиночестве и среди людей – такой. Та мощь, что плескалась в бешеных глазах ее отражения, была мучительно прекрасна.
Она опустилась на стул перед трюмо. Дохнула на свечу, зажигая фитиль. Огарок вспыхнул и затрепетал, освещая ломкие листы пергамента, заполненную густой алой жидкостью чашу и бегающие по листам пальцы. Она тихонько запела, гортанно, без слов, играя звуками, древними дикими напевами, переливами и почти что птичьими руладами. Пальцы чертили узор – выходя за края листов, смешивая жидкость чаши с чернилами, расчерчивая лист и взрезая его ногтями. Пламя свечи трепетало от ее голоса, танцуя. Зеркало и луна следили за ней, и только Тюр продолжал мочалить несчастный кактус, прижимая его к подоконнику единственной передней лапкой.
Последний росчерк – она опасно откинула стул на задние ножки, оглядывая свой труд. Ветерок прошелестел по комнате, трепля листы. Коснулся ее, зовя в танец. И Берта послушалась – легко вскочила со стула и закружила по комнате, следом за ветром, вскинув руки и закрыв глаза. Шелест ветра напоминал ее песни – такой же первозданный, спутанный, откровенный. Берта танцевала, влившись в слышную ей одну мелодию. Танцевала, взлетая в воздух, забыв о силе притяжения.
Ветер стих так же внезапно, как и начался – ускользнул в щели оконной рамы – а она упала на постель, довольная и умиротворенная. Пружина в груди растаяла, было легко и пусто. Она провалилась в сон – глубокий сон без сновидений.
А за окном зашумели деревья, и помчались по небу облака, гонимые сильным, холодным для мая ветром. Завертелся старый ржавый флюгер, залаяли разбуженные сменой погоды собаки. Сильный южный ветер дул с моря, заставляя моряков удивленно смотреть на небо и открывать прогноз погоды. Карта ветров менялась на глазах; сотворенный ведьмой ветер встраивался в реальность, меняя пути воздушных масс, облаков, путая чужие планы и изменяя возможное будущее.
Матвей.
Матвей не был магом. Он даже не знал, кто такие маги – его отец и бабушка были самыми обычными людьми. Конечно, как и любому мальчишке ему хотелось чудес – вроде парящих предметов, руки Мидаса, превращающей все в золото, чтобы у него сами собой появлялись такие же игрушки, как у мальчишек во дворе…
Мамы он не помнил. Отец пил, и возможно, проблема была в этом. Правда, бабушка говорила, что пить он начал уже после ухода матери Матвея, но подросший парень этому не верил. Отец работал на местном ТЭЦ, всегда возвращался домой ровно в полседьмого. Если он был в хорошем настроении, то заходил к сыну, трепал его по голове и спрашивал домашнее задание. Если в плохом – Матвей умел превращаться в невидимку.
Он не любил отцову работу и старался не приближаться к нему, когда он только-только приходил. ТЭЦ стояло на пепелище магического экспериментального завода, мертвого от фундамента до тянущихся в небо осыпающихся труб. Темной, мертвой силой несло от него. В тот единственный раз, когда бабушка предложила Матвею сходить к папе на работу, у него едва не случилась истерика.
Стены ограждали страшную зону, фильтры очищали воду и электричество, сложная система предохранителей защищала от негативного воздействия весь хомос – как приняли за правило называть все человекоподобные существа – на территории. Но все равно что-то вырывалось наружу и проникало в дом Матвея.
Что-то, заставлявшее его дрожать по ночам, прячась под одеяло и изнемогая от жары. Что-то, шептавшее непонятные слова в ночной тишине. Что-то, что он краем глаза замечал в зеркалах.
– Призраков не существует, – сказала ему, еще совсем маленькому, бабушка, уставшая от его слез и капризов. И Матвей верил – пока он верил, что монстров нет, они не могли тронуть его. Пока он верил, он мог считать, что тень на стене – лишь игра света. Что шепот – шорох листьев под окном и иллюзия в его засыпающем сознании. Что движение в зеркале – оптический эффект. Долгое время это у него получалось.
Два раза в год бабушка ходила на кладбище на могилу деда. Матвею полагалось помогать ей – нести сумку, растения в горшках, да и вообще – если на своего сына бабушка уже махнула рукой, то во внуке она хотела воспитать добродетель. Матвей не любил этих походов, но никогда не возражал. Просто потому, что знал – объяснить причину своего отказа он не сможет.
В тот день на кладбище было людно. Родительская суббота; уроков в этот день не было, и не было надежды, что бабушка сходит на могилу с утра, одна. Матвей уныло перебирал ногами, одной рукой держась за мягкую бабушкину ладонь, другой прижимая к себе букет искусственных цветов. Ему не нравилось, что идти так далеко. Не нравилась замечательная солнечная погода, потому что хотелось оказаться в совсем другом месте, например во дворе, играть с друзьями. Не нравилось, что у бабушки в сумке конфеты, которые не для него. Бабушка сама сказала ему, что призраков нет – но зачем она тогда так упорно пытается угодить духу дедушки? Матвей устал ломать над этим голову и просто шел, рассматривая носки своих кроссовок. Он бы с удовольствием рассказал бабушке, как они с мальчишками бегали играть на гаражи – но смутно ощущал, что это будет не к месту.
Интересно, где все будут сегодня? Хотелось бы встретить их во дворе, тогда можно будет снова пойти на гаражи. В такой теплый день крыши нагреваются и вкусно пахнут резиной. Впрочем, к обеду они могут уже удрать на пляж, – уныло подумал Матвей. И тогда придется их искать. Вздохнув, он поднял глаза от своих уже порядком подзапылившихся кроссовок и посмотрел по сторонам. Грузная женщина, кряхтя, выпалывала траву вокруг гранитного надгробия, ее муж в сетчатой жилетке с карманами подновлял надпись. Чуть дальше молодой мужчина вышел из припаркованной машины. В тени, на густо заросшей сорняками могиле стояла, склонив голову на грудь, красивая девушка в белом платье. Нет, не девушка – еще совсем девочка. Она стояла совсем неподвижно; длинные светлые волосы ниспадали с плеч. Матвей посмотрел на бабушку, но не придумал, как сказать ей о девушке. Они прошли мимо, и он несколько раз обернулся, но девочка так и не пошевелилась.
– Что ты там высматриваешь? – спросила наконец бабушка, когда они уже отошли на порядочное расстояние. Матвей перестал выворачивать шею.
– Там девочка стояла. Грустная.
– Да? Я не видела.
Матвей не ответил. Наверное, это потому, что бабушка без очков. Она же всегда жалуется, что ничего не видит без них.
К дедушке надо было идти сначала по тропинке, а потом прямо через другие могилы. Бабушка помогала Матвею перелезать через оградки. Ноги тонули в палой листве, под ней виднелись неопрятные лоскуты потрепанных искусственных цветов, осколки блюдец, фантики… Матвей быстро устал и молча дулся.
– Пришли, – бабушка поставила сумку на землю.
Дедушка немного печально смотрел с потускневшей фотографии. Матвей плохо знал его и помнил совсем иначе. Он присел на ограду. Рядом с дедушкиным надгробием оставалось место – как говорила бабушка, для нее. Матвей смотрел на засыпанную прошлогодней листвой землю, на пробивающуюся траву… и нет, думал о том, в каком порядке он пойдет по «их» местам искать пацанов, если их не будет во дворе. Сначала на гаражи. Потом в соседский двор. Потом у киоска. Потом…
Дедушка чем-то походил на его папу. Только, наверное, все-таки красивее. Чуть поодаль, в сумрачной глубине, порхала белая бабочка. Кладбище уходило вдаль, терялось в лесу. Со всех сторон их окружали ржавые ограды и покосившиеся камни памятников – самых разных форм. Матвей прищурился и наклонился вбок. Это памятник или человек? На одном из камней сидел тощий мужчина; старик, понял Матвей, присмотревшись. Он сидел к Матвею в пол оборота, но смотрел куда-то в тенистую даль. Матвею было скучно, и он так и сидел, наблюдая за неподвижным стариком. Порой из-за игры света ему начинало казаться, что старик ему почудился – но спустя пару минут Матвей снова не сомневался в его реальности. Смотреть на старика было скучно, и Матвей принялся ковырять носком землю. Когда бабушка одернула его, принялся читать надписи на соседних надгробиях. На старика нет-нет да поглядывал, но тот все так же сидел, не шевелясь, и Матвей решил, что, может, это и памятник – просто далеко и плохо видно…
– Ну вот, – пробормотала бабушка, разгибая спину. – Намного лучше. Попрощайся с дедушкой, Мотя. Он был бы рад увидеть, как ты вырос…
Они шли обратно тем же путем, и бабушка вполголоса рассказывала что-то о деде; Матвей почти не слушал. Один раз он обернулся – и вздрогнул. Старик смотрел на него. Ничего в его позе не изменилось, только слегка поворачивалась вслед уходящим голова. Впрочем, Матвей не был уверен. Деревья заслоняли обзор, и вскоре старик совсем скрылся из виду.
Матвей испачкал штаны и ободрал ладонь. Веселый золотой свет проникал сквозь листву и грел щеки. Матвей проголодался и торопился. К тому же, больше не нужно было ничего нести – цветы остались у дедушки.
Девчонка стояла там же. Все такая же неподвижная. Матвей остановился, поджидая бабушку, и долго смотрел на нее, пытаясь понять – может, она ненастоящая?