Мара Вересень – Время вороньих песен (страница 32)
– Какое окно? – спросил явившийся из ванной полностью одетый Пешта. Парень вновь пошел пятнами. Тьма… Ему хоть двадцать есть? По виду вряд ли больше.
– Что это за персонаж?
– Это Гай Саванн, помощник, секретарь и стажер управления, мои глаза, уши и заноза в… – Я изобразила оскорбленный вид, Пешта ухмыльнулся и добавил: – Заноза и вулкан явления разных категорий. Ваши лавры никому не отнять.
Пешта глянул на помощника, и тот бодренько скатился вниз по лестнице. Мы спустились следом. Ведьмак задержался у стола, распихивая по карманам так и лежащее там с вечера его появления добро. Склонился, будто писал что-то, потом повернулся, предельно собранный и серьезный. Протянул мне плотный корешок с отсвечивающей магической печатью, настолько похожий на банковский чек, что он просто не мог им не быть.
– Что это, – спокойно спросила я, хотя ответ мне был, собственно уже и не нужен.
– Вы сказали, что от меня одни убытки.
– Теперь – да. – Я отодвинула его руку, стараясь не касаться ни кожи, ни гадкой бумажки.
Он отвел взгляд, снова посмотрел, небрежно сунул корешок в карман пальто и провез пятерней по волосам, но не пригладил, а еще больше растрепал.
– Малена…
– Вы знаете, где выход, советник.
Он кивнул. Открылась и закрылась дверь. Влажный воздух вполз низом и растворился в тишине.
Хотела остаться в доме одна, а стало просто пусто. Свои сны я уже однажды оплакала. Значит сейчас это было уже ни к чему.
Я поднялась наверх, убрала чашки со стола и банку от варенья. И маленькую вазочку с колючей темной веткой. Без ягод. Сначала хотела убрать только ветку, но схватила неловко. Ойкнула и сунула палец с проступившей каплей в рот. Железо… Нашла в ящике коробку с печатями чистоты, которые купила в один из своих походов в лавку, взяла несколько, подождала, пока на пальце вызреет еще одна капля, продолговатая, как ягода барбариса, и скатится мне в ладонь. А потом еще одна. Надо же, как глубоко вошло…
– Ничего лишнего, – сказала я себе и дому и собрала отложенные печати в горсть.
Меня не уронило на пол, как в прошлый раз и глаза не слепило чрезмерное сияние, но я точно знала, что все получилось. А потом подняла глаза на полку. Нелепая чашка с неровной глазурью была там, скрытая за другими, обычными, и смотрела на меня кривовато приклеенным клювиком на ручке. Дом поскребся на краю сознания и покаянно скрипнул дверцей шкафчика. “Ничего, – утешила я его, а заодно и себя, – все мы иногда ошибаемся.”
В Дат-Кронен мне казалось, что ночи невероятно коротки. Может так и было, но две последние были просто бесконечны, словно вобрали в себя все недостающие часы тех предыдущих ночей. Я пошла спать, чтобы бесконечность закончилась поскорее, чтобы все закончилось поскорее.
Но нет, я снова давила на тормоза, визжали шины, распластался перед лобовым стеклом ворон с алыми когтями и крылями из тьмы, тени, света и радужных звезд, я снова падала с моста в машине, а тот, кто стоял на дороге, в плаще из шевелящихся черных лент, обмотанный от запястий до горла нитью-паутиной протягивал руку ладонью вверх, а на ней – белая сфера с черными прожилками… нет, красная. Бросок.
Где-то четверо говорят как один, а от них ко мне тянутся невесомые темные ленты.
Где-то властный низкий голос читает нараспев на непонятном языке, заставляет слушать.
Из-под глубокого капюшона видны только губы над узким темным подбородком. Они шевелятся беззвучно, приказывают, и я подчиняюсь.
И хватая ртом сладкий вкусный воздух, повторяю вслед за ним:
– (Тебя)Меня зовут Малена Арденн, (тебе)мне двадцать четыре, (ты)я жена Огаста Арденна, землевладельца из Дат-Кронен…
Голоса грохотали, снова билось в груди сердце, и от этого стука дрожал дом. Я вздрогнула тоже, села. Вспыхнул свет, но в комнате стало черно от фигур в форменных мундирах.
– Госпожа Малена Арденн, вы арестованы…
Мне позволили одеться и взять кое-что из вещей. Трость взять не разрешили. Дом жаловался на боль от отпирающих заклятий высшего приоритета, которыми вскрыли защиту. Мешался сползшим с постели покрывалом, пока я искала в шкафу белье, и цеплялся ковром внизу, когда спустилась. Бросился под ноги порогом, а потом жалобно скулил шатающейся от ветра вывеской во дворе. Я не оборачивалась. Я, скорее всего, сюда не вернусь, незачем и оборачиваться.
6.7
Моя камера оказалась примерно три на три с половиной метра. Очень щедро. В ней было тепло и даже не сыро. Просто комната с голыми стенами. Серая и унылая. Узкая кровать, узкая полоска окна высоко над головой. Я едва доставала до подоконника, если вытянуть руку вверх. Удобства за пологом невидимости. Я их даже не сразу нашла, и потом, после первой пары шишек и сбитых пальцев на ногах, просто оставляла дверцу кабинки приоткрытой. В окно мне была видна полоска неба в цвет стен, серая, и я перестала туда смотреть.
Единственное, что было точно таким же, как мне угрожали, – дверь со щелью для просовывания тарелки. А общения и без этой кормящей руки хватало. Мне сменили печати-ограничители, снова тщательно осмотрели, раздев донага. Из вещей оставили только белье и сорочки, выдав взамен двух моих платьев одно коричневое, такое, как носили светны младших рангов, без пуговиц и поясков. Мешок мешком, но мне тут красоваться было не перед кем. Шпильки тоже отобрали, и я ходила распустехой или косу плела, смотря какое у меня было настроение.
Несколько раз меня вызывали в зал суда, но ничего не спрашивали. Я сидела в своем углу и даже особенно не слушала, ни обвинителя, ни взявшихся непонятно откуда свидетелей, ни назначенного защитника. Я разглядывала судью-эльфа. Дивен Эфарель был идеально хорош, словно ожившая статуя, и скуп на эмоции. У него имелась привычка дергать себя за ухо во время чтения. Он вертел ручку в пальцах и смотрел безмятежным взором, когда кто-то начинал нести чушь, а так же чрезвычайно эстетично стучал молоточком, перед этим небрежно отбрасывая с лица прекрасные светлые волосы. Его сын был совсем на него не похож, разве что изумительным цветом глаз. Полагаю, большая часть сидящих в зале женщин явились сюда, чтобы как раз-таки на судью полюбоваться.
В зал я не смотрела, старалась, а балконов мне было и не видно, зато и зал и балконы вдоволь насмотрелись на меня. И всякий раз, возвращаясь в свою серую комнату, я сразу же бежала в закуток и, как получалось, смывала с себя липкие взгляды, потом ложилась на постель и ждала руку с едой.
Первые дни по утрам ко мне с перепуганными лицами прибегали наблюдатель и охранник, но я успевала проговорить свою мантру до того, как они отпирали дверь, щупали мне пульс и заглядывали в глаза.
Иногда случались посетители. Являлся защитник, который объяснил, что тюремные печати подавляют волю, что небольшая апатичность и отстраненность – это нормально, и что мне снимут их после приговора. А еще что слушания затягиваются, и если я хочу с кем-нибудь увидеться, то могу сказать охраннику, чтобы передал. Дважды меня навещала светна Левин, но здесь у меня не было чая, и разговор не клеился. Однажды приходил Север. Сидел рядом со мной на постели, держал за руку, смотрел в глаза и пытался приободрить, говорил что-то про апелляцию. Кажется, я ему даже отвечала. Не помню, что именно, потому что как раз в этот момент в серой полоске окна мелькнули черные перья. Ворон возле здания, где держали подследственных, водилось много. Рядом росли высокие старые тополя, и черные птицы унизали их гнездами. Хотя бы раз за день крылья мелькали в окне, я вздрагивала и забывала, что делала или говорила. Холин смотрел с сочувствием, зачем-то обнял, перед тем, как уйти. От его теплых рук сделалось немного легче.
Только теплое не могло прогнать мой страх. С каждым днем его становилось все больше, он бултыхался где-то внутри, не особенно лез наружу, но и не уходил.
Когда утром меня отвели вымыться, дали надеть мое собственное платье и даже шпильки для волос выделили, я обрадовалась. Если сидишь в четырех стенах, любая прогулка в радость, пусть даже всей прогулки – сотня метров до здания суда. Но сегодня было как-то особенно легко. Даже гадкий мокрый снег, тающий еще до того, как упасть на землю, не раздражал. Мне приятны были эти сначала обжигающие, а потом прохладные прикосновения к лицу.
Ведан Пешта стоял на крыльце вполоборота. Выглядел он так себе. Глаза покраснели и щетина проступала на бледном остроносом лице, делая шрам заметнее. Расстегнутое пальто мотнулось хвостом, когда он полез за чем-то в карман брюк, и оттопыренный локоть показался мне крылом.
Заметил меня, замер. И я замерла. В другой руке он держал мою трость.
Алой ягодой блеснула бусина камня-глаза, тело отозвалось дрожью. Воздух с трудом протискивался в легкие, будто пальцы в черной перчатке лежали на моей шее, а не на рукоятке трости. Я потянулась к горлу, на мгновение ощутила под ладонью горячее, и пульс, придавленный большим пальцем несуществующей руки забился сильнее.
Пешта перехватил трость за древко другой рукой и ошеломленно тряхнул кистью, будто хотел избавиться от прикосновения, потом посмотрел на меня. Долго. Целых две секунды. И отвернулся.
– Не так уж и страшно, верно? – сказала я вместо него его словами. Было только немного жаль, что прогулка закончилась, но еще же обратно идти. Надеюсь, они не станут затягивать с формальностями, и снег к тому времени еще не закончится.