Мара Вересень – Время вороньих песен (страница 30)
– Это все чай?
– Это мое личное мнение. И да. Чай тоже. Много… чая…
– Ворнан, – позвала я, испугавшись, что он уснул и тому, что впервые назвала его по имени. Я даже в мыслях его по имени не звала. Отчего-то мне было это неловко. Словно назвать его так, означало впустить глубже, чем я могла себе позволить. Было в этом что-то очень интимное и личное, как… поцелуй или даже больше. Он открыл глаза и снова смотрел запертым пламенем, касаясь голой кожи кончиками пальцев. Имя было похоже на варенье из барбариса – хотелось снова попробовать его на вкус.
– Ворнан, – сказала я и вышло, в точности, как с вареньем, совершенно непонятно. – Что мне делать?
– Просто говорите. Неважно что.
– Долго?
– Пока ваша ведьма не придет.
Хотелось накрыть его руку своей, что странно, ведь я чай не пила. Надышалась паром, пока заваривала? Глупая отговорка… Это все две свечи в полумраке.
– Что это за дрянь? То, что я заказала. Аманда сказала, что нужно пару запасных жизней, чтобы принимать подобное.
– Это меня прячет.
– От кого?
– От… него. От отца. Внезапно и волей случая обретенного, – рот скривился в презрительной ухмылке, она хорошо была мне знакома. – Практически, как в популярных нынче книжных сериалах. Вот только я догадался о его существовании задолго до того, как он узнал о моем.
– Кто он? – спросила я дрогнувшим голосом и зажмурилась, чтобы не дать прорваться неуместным слезам точно так же, как Пешта прятал свое пламя.
– Кажется вы знакомы с ним куда ближе, чем вам самой бы хотелось, пусть и через посредника. Силард Крево, последний из рода, магистр темной магии вне категории, некромант-практик, новатор, исследователь, оппозиционер конгрегации, фанатичный последователь культа Изначальной Тьмы, один из Всадников Мора, вечно-не-мертвый, некрарх, лич.
– Силард… Лар… Вечно-не-мертвый…
Лицо, обтянутое кожей-пленкой, которая расползается на острых скулах, провалы глазниц, тьма кромешная и алые нити в тонких пальцах с выступающими фалангами. Мастер-кукловод. Тот, кто сидит по другую сторону доски для игры в сферы. А за его спиной еще трое чудовищ. Их четверо. Четверо, как один, и каждый приходил, чтобы взять. Сначала мою жизнь и память на исчерченном знаками круге из черного стекла, которое росло сквозь меня, и потому я себя забыла. Но помню как…
…как я кормила своей силой чудовищ. Всегда в один и тот же день – день моей первой не-смерти. Кормила силой и должна была стать той, кто родит еще одного монстра.
Прости мне мой гнев, Бальца, ты оберегала, как могла. Простите мое предубеждение, мадам Арден, вы заботились, как умели. Прости мне мое презрение Огаст, ты не мог и не умел, ведь тебя почти лишили воли еще до твоего рождения, а я прощу тебе подушку на моем лице. Потому что это позволило мне снова быть… живой?
– Как понять, что перед тобой лич?
– Поначалу никак. Если тёмный вне категории, и трансмутация прошла хорошо, он долгое время выглядит и ощущается как живой. Не дышит, не моргает, не ест, но это все очень просто имитировать.
– Как его убить?
– Без филактерия, вместилища его души, никак. Пока филактерий цел, лич вечно-не-мертвый.
– Что это?
– Что угодно. Любая вещь, украшение, камень с дороги, игла, кость, артефакт… Что-то, что способно храниться очень долго, даже если не будет магической подпитки, и при этом само аккумулирует энергию, которой лич может питаться, если не будет иных источников.
– Я как та красная сфера… “Бита”, а Сафина Арден и Огаст – заложники, – прошептала я.
За закрытыми веками было темно и спокойно. Было бы, если бы не раздражающая звезда, колючая и горячая, как камин. Глаза пришлось открыть. Дивное дитя говорило смотреть, чтобы тьма не бросилась. Что ж, попробую. Тем более, что две свечи слишком близко от моего лица. Этот точно не бросится. Во всяком случае не сейчас. Ему бы себя удержать. Сел, руки дрожат. Одна у меня на лице. Провез по щеке раскаленным пальцем, размазывая соль и горечь. Утешает или снова любопытствует? Будто не видел моих слез… Ах, да, чай. Хотя, кто его разберет? Ворнан… Ворон. Волосы-перья, нос клювом и шрамы. На лице, на боку, на плече тоже. Много, будто паутина.
– Мне больше нравится “импульс”, чем “бита”. И вы ошиблись с заложниками. Заложники – ваш покойный муж и я, а мадам Арден была “битой” до вашего появления, просто не удержалась на краю. Но она сделала вам невероятно щедрый подарок. Оставила место, где можно спрятаться. А вы безнадзорно болтаетесь по…
– Свиданиям?
– И это тоже.
– Вам что за дело?
– Никакого.
– Вы знали обо всем или догадывались, и не обмолвились ни словом!
– А что бы это изменило? Удержало бы вас в четырех стенах? Я вас умоляю… Вам проще разрешить, чтобы вы чего-то не делали. – И глаза закатил. Вот честное слово, пну. Но раз ему настолько лучше, что он сидит и глаза закатывает, можно и простыни поменять…
6.5
Под утро мне действительно пришлось его пинать. Я сама едва не задремала, пришла в себя от запаха дыма. Если ночью Пешта только глазами полыхал, то сейчас я видела, как таким же рыжим проступают под кожей абрисы костей, по волосам мечутся искры. Подушка начала тлеть и простыня тоже. Я, не жалея, толкнула его в плечо, обожгла ладони и вскрикнула. Ведьмак медленно, с трудом разлепил прозрачные веки, резко вскочил и брякнулся с кровати. Я схватила кувшин с жалкими остатками воды и запоздало шваркнула на постель. На Пешту попало больше.
– Вы чуть нас не угробили! – разорялся он, сверкая глазищами, от кожи парило, будто его из бани на мороз выгнали. – Просил же!
– А я вам железная что ли?! – возмутилась я, руки зудели от ожога и от желания надеть кувшин ему на голову.
Не знаю, чем бы это закончилось, если бы у него в буквальном смысле запал не прошел. Ведьмак пошатнулся, и сел, почти рухнул, обратно на постель. И тут в дверь с улицы постучали. Почему-то почти все игнорируют колокольчик…
– Оставайтесь здесь, – велела я.
– Я не самоубийца, – буркнул Пешта. – Это единственное достаточно защищенное место. Как часто вы кормите дом?
– Делаю что?
– Не удивительно… Вы о себе не помните, не то что о привязанной к дому сущности, а про гостей я вообще молчу.
– Нечего было нос… клюв воротить, – мстительно заявила я и отправилась открывать.
Хорошо, за тростью зашла. Машинально бросила взгляд в зеркало и ужаснулась – ну и вид! Платье мятое, бледное лицо с припухшими и покрасневшими от бессонной ночи веками, круги под глазами и волосы где торчком, где дыбом. Пришлось расчесать и свернуть простым узлом на затылке. Красоты мне это не прибавило, но хоть не выгляжу, как ведьма после шабаша. Зря старалась. Ведьма-соседка, хоть и не на шабаше была, а выглядела практически так же. И с прической не морочилась, просто капюшон накинула.
Я ее впустила, и мы раскланялись, как две подружки-заговорщицы: она не спрашивала, зачем мне приготовленная ею дрянь, а я не спрашивала, откуда она взяла всякие запрещенные штуки, чтобы ее приготовить. Полулитровая бутыль из белой глины жгла мне руки не только потому, что была горячей.
– Можете взять, что хотите, из этого зала, – начала я, но взгляд Аманды был нацелен на чайную комнату, где я прятала “сокровища”, – и из того тоже, кроме набора для игры в сферы.
– Тогда я возьму две вещи. Шкатулку с “безмолвием” и бусы.
Я сразу поняла, о чем она. Да и бусы в моей коллекции (все-таки кое-чем я от Огаста заразилась) были только одни. Нанизанные на нитку круглые разноцветные бусины из полудрагоценных камней будто светились изнутри. Больше всего мне нравились янтарная, опаловые и радужно отблескивающая жемчужная, они были далеко друг от друга, но если поднести – начинали вибрировать. Мне не хотелось отдавать вообще ничего, но я обещала.
– Вы хотели взять набор для игры, не так ли?
Аманда кивнула.
– А говорили, что не верите в орочьи сказки о душе камня.
– Я сказала, что людям нужны символы. А я не совсем человек, как, впрочем, и вы. И потом, кому как не ведьмам знать, что у камней может быть душа. Наши родовые дома – наши корни и наша сила, а корни дома это дерево и камень. У старых темных родов – только камень, потому они не так сильно привязаны к миру и могут ходить за грань. У старых светлых – только дерево, поэтому когда мир начнет умирать, они погибнут первыми. А ведьмы, как нитка, мы держим бусины вместе. Но это, опять же, орочьи сказки. У меня в детстве была нянька-орчанка. Их часто в няньки берут. Как раз из-за сказок.
Зу-Леф подмигнула, любит она это дело, попрощалась и ушла. К бутыли бечевкой, кокетливо повязанной бантиком, крепилась бумажка со списком. Я развернула. Напротив двух ингредиентов стояли вопросы и цифры с закорючками. Какой-то ведьмачий шифр…
Вспомнив о вазе с шариками для игры в сферы, я не смогла не зайти и не запустить туда руки. Безошибочно добыла из середины шарик кахолонга, погрела в ладони и почувствовала ответное касание. И только потом пошла наверх. Надеюсь, Пешта не спалил мансарду.