Мара Вересень – Некромантия. Задачи и упражнения (страница 67)
– Ой-вэй! – воскликнули хором вокруг меня, в глаза ударило разноцветьем, я рефлекторно зажмурилась, опустила занесенную в шаге ногу и рухнула со стола на не очень мягкое, но живое, подбив второй ногой край. Брякнули тарелки, что-то опрокинулось, потекло, упало, разбилось, в воздухе торжествующе разлился запах паленого коньяка.
Дверь в комнатку-мастерскую скрипнула и внутрь протырился вампир, благоухая туалетной водой так, что в носу засвербело.
– Бездный мрак, ну и вонь!
– Да где вонь? Последний писк сезона!
– Видимо, предсмертный, – проговорил Марек, аккуратно выкладывая костяную заготовку на тонко выделанную замшу и убирая резцы в коробку, каждый в свою ячейку.
– Это еще что? На зачет по артефакторике? Ты же вроде еще на той неделе сдал?
– Нет, не на зачет. Просто так.
– Зачем? – Лодвейну не терпелось. Подаренный на двадцатилетие отцом магмобиль торчал во дворе приятеля совсем один и совсем без движения.
– Невесте подарю, – ухмыльнулся Мар.
– А по чесноку?
Холин пожал плечами.
– Приснилось. Зудело в голове пока не взялся. Дурь такая. Серая сова с кулоном в виде совы на лапе. Красивая.
– Которая?
– Обе. Глаза голубые. Нет… золотисто-карие.
– Однозначно, дурь. Идем?
– Переоденусь, – сказал Марек и пошел к себе.
Сон действительно был. А кусок теплой кости у него уже очень давно. С того дня, как брат за грань провалился. Он успел его выдернуть, а сам влип, что обидно, почти на пороге, как в кисель. Помнил плохо, только, что холодно было и хотелось, чтоб кто-нибудь позвал. Потом сел, потом лег. А потом его словно тьмой обняло, и он увидел этот сон в первый раз. Проснулся от того, что его дед за… не понял за что, но тащит, а в его, Мара, руке кусок теплой кости. Потом сон приходил несколько раз, бессистемно. А в последнюю неделю – каждую ночь, пока он не сел резать. Руки будто сами знали, как именно лягут костяные перья. Серые. Кость была белой, а перья виделись серыми.
Глава 11
– Поймал, – заявили надо мной.
– Вай! Молодец! А говорил – не ловец! – зычным голосом нараспев горланили у меня над головой. Открывать глаза было страшновато, лежать неудобно. Твердая коленка спасителя ткнулась в пострадавший на озере копчик.
– Не ловец, некромант! – сказал некромант, зафиксировав меня так, чтоб не рыпнулась и не уползла, но старалась.
– Ай, какая разница, если в руках красавица!
– Трунь! – отозвалась рядом китара и с обеих сторон раздались мелодичные и не очень завывания без всякой смысловой нагрузки. Гремели бубны, кто-то стучал ложкой по тарелкам.
– Перестань ерзать, иначе случится еще одна свадьба.
Меня приподняли и посадили рядом на скамью. Только тогда я открыла глаза, и они тут же едва не вытекли от позолоты, ядовито-ярких тряпок, шаров с блестками. Под куполом открытого гигантского шатра в рыболовной сети болтались светсферы, сидели по ткани светляки. Проемы были перетянуты гирляндами, лентами и цветами. За столами шумно ели, пили, разговаривали, орали и пели тролли-цыкане, гномы, хоббиты и прочий разнообразный полукровый народ. Счастливая разрумянившаяся новобрачная внушительно восседала на троне из ковров и подушек вместе с разрумянившимся и смирившимся новобрачным, имеющим все шансы стать окончательно счастливым очень скоро, учитывая, какими порциями он потреблял горячительное. Если так пойдет, тут даже два некроманта не помогут. Из курильниц чадило чем-то сладким и привкус на языке оседал знакомый, что-то я такое где-то…
– Как погуляла? – заурчала на ухо тьма и облапила со спины совсем не за талию.
– Нормально, – осторожно ответила я и меееедленно отодвинулась.
Глаза у Холина были странные, и я решила не делать резких движений, чтоб не провоцировать. В черных радужках, как в опаловой глубине, посверкивали искры, синие. Едва различимый зрачок сжался в маковое зернышко. Несмотря на всеобщий коньякоразлив от Марека пахло карамельками. На тарелке лежал кусок пышной, посыпанной кунжутом, чесноком и зеленым укропом лепешки. Рядом стоял большой запотевшей кувшин лимонада с листиками мяты н аповерхности и лимонными дольками в мутноватой глубине. По стеклянному бочку скатилась капелька и утонула в складке пестрой скатерти.
– Хочешь? – провокационно спросил некромант и скрипнул пальцем по стеклу кувшина.
Я сглотнула. В шатре было жарко, а лимонад – холодный. Выхлебала залпом полкружки. Последний глоток встал поперек – Холин смотрел так, будто сейчас сожрет. На мое счастье пришла серая дымчатая кошка, потерлась о черные некромантские штаны, щедро украсив их шерстью, запрыгнула к нему на колени, улеглась, зажмурилась, заурчала, приоткрыла желтый, как плошка меда, глаз – гладь давай! Воспользовавшись замешательством, я дернулась со скамейки.
– Куууда?
– У меня дежурство, – проблеяла я. Укуренные (или надышавшиеся не пойми чем) некроманты мне еще не встречались, а сюрпризов не хотелось.
– Дежурррь, – не хуже кошки заурчал он, усаживая меня обратно. – Вот тебе вызов, заявка 18-9в, потусторонние звуки и вопли со стороны кладбища, бродячие кости…
– Где?
– А вот, – Мар приподнял руку, изогнул пальцы рогулькой, крутнул запястьем, толчок силы отозвался внутри меня мурашечным спазмом, а горка куриных костей сложилась в некомплектный костяк, который запрыгал по столу, гремя тарелками и опрокидывая все, что можно было опрокинуть.
Кошка вздыбилась подковой, прижала уши и зашипела. Глаза у Холина сделались круглые и несчастные, видно, серая вонзила в некромантские коленки весь свой арсенал. Я бросилась бежать и вляпалась в хоровод цветастых юбок.
– Ой, куда бежыш? Рано еще! – Перед глазами замельтешило и загремело бубнами. – Мы ждали-ждали! Мужик цтрашный пришел, а красивой нет и нет. – И зычным шепотом: – А лопата где?
– Так за лопатой и бегу! А то сейчас догонит, а я без лопаты.
– Ой, не беги! Идем, спрячу, не узнает! И лопату дам! – меня дернули в сторону из круга к россыпи палаток и бесцеремонно затолкали в одну из них.
Причитая, что такой красивый и без платка, с меня в четыре (уже четыре?) руки содрали мантию, пожаловав взамен платье в жутенькие красные и желтые маки, и велели прикопать свой шмот, чтоб кошка не пугать. Потом в шесть (ужас!) рук напялили на меня маки и навертели вокруг бахромистый платок. А на шею – бусы с бубенчиками и дырявыми монетками. Все, с таким арсеналом меня не только издали за километр видно будет, но и слышно. Сколько рук косы плели, я уже не считала. Потом мне сунули усыпанную блестками лопату и выпнули из палатки.
– Ой-вэй!!! – разразилась воплем собравшаяся толпа, заулюлюкала, затопала, покричала и разбежалась.
– Теперь не цтрашно, ннэ? – цыканка оскалилась золочеными резцами, дернула меня к себе и, обдав запахом той же курительной смеси, что чадила в шатре, громогласно зашептала: – Пусть у шиповников догонит, там и бей! Ага!
Меня разобрал дурной смех. Отсюда было видно сверкающий огнями шатер и озирающегося по сторонам Холина, еще не подозревающего об уготованной судьбе. Цыганка достала из декольте трубку, подула, оттуда пыхнуло и потянуло терпким сладким дымом.
– Два дара приняла, прими и третий, – каким-то чужим, совершенно нормальным, а оттого жутковато звучащим голосом проговорила она, – а будешь бездне в глаза смотреть – взгляда не отводи – сожрет.
– А если за спиной встанет? – шепнула я.
– Особенно, если за спиной. Себя разбила, а сердце спрятала. Сердцем смотри.
Черные бусины глаз блестели, дым чадил и забивал уши и голову. Цыканка вдруг подпрыгнула, дернула меня за косу и пнула в спину в сторону шатра.
– Беги-догоняй! – взвыла дурниной она и куда-то пропала.
Я побрела обратно, забирая в сторону сквера, чтоб через него выйти между рынком и кладбищем на улицу, ведущую к отделению. Холин нагнал минут через десять. Вечерний свежий ветерок выдул дурманный дым из головы. По крайней мере у меня. Слова, сказанные цыканкой, казались бы сущим бредом, если бы она не упомянула дары. Мар молчал. Пару раз поймав его будоражащий взгляд, смотреть перестала, просто переставляла ноги и пряталась в отражениях. Я не хотела, чтоб он видел меня такой, в трещинах и сколах, поросшую изнутри тлеющими по краю перьями.
– Кастис сказал, что ты ушла в Нункор. Зачем?
– Была в храме.
– Больше нигде?
– Нет, – соврала я и тут же поняла, что он понял, что я соврала.
Я его слышала. Словно далекое эхо сквозь толщу воды. Он был рядом, теплый, только руку протяни, но мне было нельзя, потому что с ним я становилась…
Из шиповника с воем вынесся кошак и кинулся в ноги, за ним второй. Первого удалось переступить, а о второго Холин запнулся, налетел на меня, вписавшись лбом мой подбородок, и мы, проломив плотную стенку ветвей, рухнули в кусты. Лопата осталась торчать знаменем.
Сначала было темно, потом среди ветвей звездочками зажглись светлячки. Скрипнул сверчок, следом еще один. Я лежала ничком на влажноватой от росы траве, мой затылок – на руке Мара, а сам он так близко. Невозможно. Сердцем к сердцу. И оба – замерли.
– Холин, – почему-то шепотом, произнесла я, – ты мне челюсть подбил.
– А ты мне лопатой угрожала.
Он шевельнулся, приподнимаясь, сел, поймал мои руки и меня саму в капкан своих рук. Больно, так больно впиваются сколы, осколки, тонкие лезвия, хрустят острыми гранями. Мне нельзя, нельзя быть целой.