Мара Вересень – Некромантия. Задачи и упражнения (страница 69)

На этот раз первой заговорила я, опасливо косясь на обломок гигантского лезвия на алтаре.

– Вы? Здесь?

– Я там, где и должен быть, дитя трех сил. А ты?

На миг привиделась продольная трещина, в которую сочился алый, как кровь, свет, и камень-алтарь, похожий на сомкнутые бутоном ладони, тлеющий изнутри блеклым изумрудным светом.

– Как вас называть, Андунэ или Арин? Закат или Рассвет?

– Андунэ. Или Арин, – прошелестел безликий голос откуда-то из-за трона. – Или Айре.

– Вечность. Еще бы… Снова станете спрашивать у меня про дары?

– Ты в храме Света, сюда не приносят дары, здесь их получают.

– Позволите мне войти в Око? – До рубинового рунного круга было рукой подать, вернее, ногой.

– Нет, ты уже задала свои вопросы.

– Это не все.

– Можешь спросить меня. Дважды.

– Кто вы?

– Пастырь душ, – раскатилось по залу, и за спиной служителя головой в потолок выросла плотная тень, держащая в руке гигантскую косу, кусок которой покоился здесь, на алтаре из кахолонга, а другой – в Нункоре, на обсидиановом.

– Почему ваши ключи у меня?

– Так иногда случается. Просто очередной виток.

– Тогда кто я?

– Это третий вопрос, и я на него уже отвечал.

Я посмотрела под ноги, на выложенные на полу жемчужные перья с огненной кромкой.

– Он белый, – сказала я.

– Ты в храме Изначального Света. – По залу раскатился сухой смех, будто бусы рассыпались. – Волшебство не исчезло, но чтобы увидеть его снова, нужно смотреть под другим углом.

Источник опал, выгнулся и сомкнулся вокруг нас лентой из перетекающих друг в друга рунных знаков.

– Я разделяю твою боль и потерю, дитя.

– А как же дар для меня?

– Ты хотела тишины. Пусть так. Пока ты сама не позовешь.

Потом меня толкнули, и я снова оказалась в толпе, но это меня больше не раздражало. Пусть вокруг и было множество людей, и всем было что-то надо, когда они говорили, в меня летела тишина. Я начинала их слышать, только когда они замолкали.

Этот – не замолчал. От его голоса у меня болело внутри, и я ушла сама.

/Дорога начинается там, где мы на нее ступаем, но кто сказал, что нельзя пересечь ее поперек или просто сесть на обочине?/

Эльфы… Говорят загадками, безоглядно делятся светом и добровольно идут умирать в рунный круг. Вы отправили меня к оракулу и подсказали вопрос, который я задала в храме, нолдор Халатир. Поможете снова? Только я не эльф, я неправильная ведьма, неправильный маг, зеркало, разбитое на осколки, у меня все не так. А дорога – вот она. Можно пойти по центру, а можно по обочине, какая разница, если все дороги ведут…

/– Куда…

– Туда, откуда все мы пришли, к корням./

Тьма взвихрилась коконом, я прошла сразу в гостиную и поняла, что меня там ждали. В доме было тихо и никого живого. Только Тинве. Встречал. Так было положено в домах, чтобы кто-то встречал. Тинве был холодный снаружи и теплый внутри. Я знала другое холодное – острое, и другое теплое – колючее. Которое мое? То или это? Тот, другой, что смотрел, называл меня “мое сокровище”. Сокровище… Чудовище с такой же кровью… Или вещь, которую скрыли от всех. Этот, который отражался в каждом из моих осколков, никак меня не называл, никогда, только по имени. Митика значит “любит землю”, что в сочетании с фамилией Ливиу – “синеватый” – звучит довольно забавно и странно, ведь любая ведьмачья магия всех оттенков зеленого. Но как бы это ни звучало, звуков мне было довольно. Мне хотелось тишины и спать. А еще – спрятаться.

Дом спрятал меня. Зарастил вход и запер окна глухими ставнями. Оставил только низкую заднюю дверь, но и в нее никого не пускал. Просто в доме должны быть хоть какие-то двери, даже если в них нельзя войти. Можно потоптаться на крыльце, звонок подергать, постучать и поругаться, что никто не отпирает. Дому от этого бывало весело. Но эти его развлечения меня не касались, мало ли у кого какие причуды.

Не знаю…

Сколько я там времени провела. Неделя… Две… Три… Это сколько? Сколько... Сколы, осколки...

– Опять пришла, страшная, вся в трещинах, – пыхтела я-ребенок, пытаясь отковырять крышку картонной трубки. Удалось. Перевернула, и на вытоптанный лысоватый ковер выпали три узких зеркальных полоски и много мелких осколков. Горящий в камине медленный огонь отражался в них, и цветное стекло сверкало ничуть не хуже драгоценных камней.

– Это не трещины, это кракелюры, – вздохнула я, усаживаясь рядом, но так, чтобы не мешать перебирать мерцающие стекляшки.

– Дура что ли? Так на картинах бывает. На старых. На них не видно ничего. Только сжечь, – сказала она и, бросив взгляд в камин, посмотрела прямо на меня: один глаз золотисто-карий, второй – голубой.

– Я и горю.

– Ты тлеешь. А это совсем не то. Уходи. С тобой тоскливо и серо.

Мне стало обидно.

– У меня есть кое-что яркое, – я протянула руку с браслетом Альвине…

…Теплее света мне твоя любовь,

Нужнее света.

Живи, а я – как-будто…

Спешно затолкала высунувшийся закровивший осколок поглубже туда, откуда он пролез, и продолжила похваляться украшениями: золотым и тем, что врос в кожу завитками, потому что свет на двоих – это навсегда.

– Красивый.

– Хочешь примерить?

– Он мне сейчас велик. Всё равно у меня потом свой такой будет. А этот оставь. Так ему будет легче.

– Кому?

– Тому, кому ты свой свет отдаешь. Жалко, если весь отдашь. Брось, – сказала она, протягивая мне распотрошенную картонную трубку калейдоскопа, – я не дотянусь.

– Прямо в огонь? Сгорит же.

– Это только оболочка, главное то, что внутри.

Внутри у меня были тьма и осколки, и тлеющие черные перья, а света было очень мало. Так мало, что иногда становилось холодно. Тогда приходил Тинве и делился теплом. Но чаще я спускалась вниз, к корням дома. Притащила туда одеяло с подушкой и сидела у алтарного камня, держа ладони над последней оставшейся свечой. Слушала, как шелестят совиные крылья, как шепчется ветер, путаясь в теплых серых перьях, как быстрые птичьи тени, касаясь лица, проносятся вдоль порога. По краю…

А потом дом вдруг показал крыльцо там, где раньше была дверь, а теперь – глухая стена. Этот невозможный стоял с гномьей киркой в руках (проклятьем живой дом не пробьешь, только вручную, зарастает-то не в один миг) и угрюмо буравил камни взглядом.

– Впусти, или я ломаю, – сказал он и ударил, не дожидаясь ответа. Он никогда особенно ответов не ждал, просто ставил в известность и делал, как нужно.

Что я…

Помню, что под подушкой не спрятаться и под одеялом тоже, но у меня было и то, и другое, может, в этот раз получится?

Глава 13

Не помню, когда меня в последний раз гули за ноги жрали, может, и никогда, но ощущение было, что вот прямо сейчас начнут. Они, ноги, свисали с края кровати, по голым пяткам сквозило, а одеяло кучковалось в районе головы. Я собиралась прятаться и делала это с полной самоотдачей. Самое странное – спать не хотелось и едой какой-то пахло. Какой именно – мешало разобрать одеяло на голове.

Ногам все же досталось. Полотенце не гули, но тоже бодрит. Шварк – и кажущееся надежным укрытие уже капитулирует на пол.

– Вот же ни стыда ни совести! – укоризненно пробурчали надо мной.

Нависающий над головой поднос опасно накренился, стоящие на нем чашки-плошки брякнули. Я отползла к краю и сверзилась с кровати. В одеяло. Села. Годица хмурила брови и угрожающе покачивала подносом со снедью в одной руке и полотенцем в другой.

– Куда вам, барышня, столько спать. И так глаза только остались и те в самой бездне, да с такими кругами, как у той занятной заморской твари, что я в заезжем зверинце видела. Банда какая-то или панка. Кости на просвет видно, одни мослы и коленки. И никакой тебе веры в благопристойное будущее и надежды, что кто-то на этот холодец позарится.

Я опасливо покосилась на упомянутое в вырез ночной сорочки. Нда, и той и другой поубавилось. Встала, обошла Годицу (даже думать не хочу, откуда она здесь и откуда я здесь) вынула у нее из рук поднос, снова уселась на кровать и принялась лопать.