Мара Вересень – Некромантия. Задачи и упражнения (страница 52)
– Дом покажет еще, а мне – пора.
– Куда…
– Туда, откуда все мы пришли, – тепло улыбнулся он, – к корням.
Силуэт придвинулся к камню, шевельнулась бровь над серым глазом.
– Убиваться по мне не смей, здесь буду, захочешь – придешь.
Взвихрился и опал ворох перьев, собравшись в крупного призрачного сыча. Птиц мигнул зеленовато-желтыми глазами из-под насупленных белых бровей, подпрыгнул, расправив песочные в белых пятнах крылья, сделал круг и, мазнув перьями по лицу, растаял в дрожащем теплом воздухе над двумя оставшимися свечами.
Внутри было немо и гулко. Казалось, верни я нежданный символ главенства обратно, и все вернется, но ключ сложил крылья и отказывался занимать место над родовым камнем, неизменно сваливаясь мне в ладони.
Дом отрастил на стене две светсферы с козырьками отражателей, и хмурился ими на мою непонятливость. Я все поняла, просто… Ну какой из меня глава дома? Посмешище. Левая свет сфера окрасилась зеленоватым, правая потемнела и стала серой.
– Ладно, пусть так, пусть так…
Я шмыгнула носом и пристроила на цепочку еще один подарок.
.– Мой дом, моя сила, мои корни, – прошептала я, сжимая оба ключа. А слезы что? Немного воды и только. И только горько, что так и не позвонила.
Вышла и побрела прочь. на щеке осталось ощущение от прикосновения крыла – пальцы коснулись мокрого. Вот почему все плывет… Нет, не только. У всего было словно две тени. Одна настоящая, вторая – вытянутая за грань. Я – между. Вот почему так тихо. Здесь могут прятаться тени, еще не порвавшие со своими физическими телами, этим путем ходят не-живые и некоторые некроманты. Здесь на самом деле существует то, что составляет суть дома –странное сознание, привязанное к родовому камню.
Когда отец впервые привел меня к корням, я спросила, как может быть, что дом в Нодлуте тоже живой, если родовой камень остался здесь?
– Очень осторожно и с позволения дома можно взять долю и перенести в другое место вместе с частью фундамента, на котором рос весь остальной камень. И попытка будет только одна. Я рискнул.
Тогда я не особо поняла, как могут расти камни, до момента, пока не столкнулась с осколками аметиста Крево, создавшими темный треугольник в Корре и среагировавшие на родную кровь. Это они окончательно пробудили способность Заклинателей теней, из-за которой, как я считала раньше, меня поили блокиратором в детстве. Теперь же, после новой порции откровений, картина выглядела премерзко. И я еще пеняла Холину на семейные тайны… В шкафах Ливиу, как оказалось, скелетов не меньше.
В носу защипало от подступающих слез. По стене, мимо которой я шла и которой касались мои пальцы, пробежала судорога.
Уперлась лбом, кулаками… Ударила…
Дрогнул пол.
Тлели внутри горячим и едким спекшиеся черной коркой перья, выжигая дотла безусловную детскую веру в непогрешимость матери и мудрость отца.
– Я с тобой, старшая, тебе пора обратно, живым здесь…
Тонкие пальчики появившейся рядом навои Рани-Алассе так и не коснулись моего плеча, потому что я обернулась/обернулась. Мягкое подбрюшье грани так и просилось под острые черные, отблескивающие алым и синим когти. Я видела следы тех, кто прошел по изнанке реальности, слышала голод теней за истончившейся пленкой на ту сторону. Я видела не-живую суть навои и ее сладкую теплую искру внутри, желанный свет, дарующий жизнь. Это так просто – протянуть руку и взять, оставив в груди зияющую дыру, в которой будут цвести багровые бутоны… Алассе отшатнулась, делая несколько шагов назад и растаяла в противоположной стене.
Слезы высохли на тлеющих уже и снаружи перьях или чудовища просто не способны плакать. Зато знать почему все так, как есть, им очень хочется.
– Отвечай, – приказала я и щелкнула когтем по новой подвеске на груди.
Руки других стащили с крыльца упирающегося мужчину с безумным взглядом, но он вырвался, побежал и, отталкивая светена, сжал в объятиях сестру и прошептал:
Руки в бордовом оторвали сумасшедшего и вывели прочь. Светен поклонился и тоже вышел.
Ни одна месть на свете не стоит того, чтобы сделать то, что ты сделала, ма… магистр Нери. Ты не имела права решать, кем мне быть, как жить и кого любить… У меня не осталось ничего, кроме ветра в ладонях и тот я не могу удержать, потому что ветер можно удержать только крыльями.
Я прижалась к теплой стене, распластав руки, черные, покрытые коркой спекшихся перьев с тлеющей кромкой, на правой едва-едва проступали абрисы костей, да лохматились оборванные изумрудно-синие нити, на левой – прямо по перьям, повторяя рисунок браслета, тускло светило золотом. Дом утешал как мог: дышал влажным сквозняком в затылок, делился памятью о лете и греющем черепичную крышу солнце, от которого чесалось в каминной трубе, о ласточкином гнезде под козырьком черного хода и девочке, рисующей на полу в кабинете матери.
Стена провалилась, меня швырнуло вниз, и я кубарем выкатилась из камина. В горло набилось пыли, в глаза тоже, болел ободранный локоть и колени. Поднялась. Я была собой и смотрела на себя.
– Сядь, – скомандовали мне с толикой повеления, я подумала и присела, стараясь не задеть расставленные на потертом ковре краски. Камин позади меня больше не был старым и забитым пылью и паутиной. Огонь, источая тепло, лениво облизывал догорающие дрова. На разложенную бумагу стелился мягкий оранжевый свет.
– Держи, – мне сунули кисточку и чистый лист. Пальцы, принявшие протянутое, были полупрозрачными. В носу больше не першило и коленки не болели. Наугад ткнула в краску, провела по бумаге, изображая не то арку, не то подкову.
– Не похоже. Воды добавь и синего. Тогда выйдет, как надо.
Я послушалась. Воды и синего, вон того, яркого, и прямо по черному, штрихами и точками, чтобы, когда краска поползет по бумаге, было похоже на змеящиеся молнии. А за аркой – в междумирье с серой дорогой.
– Да, теперь хорошо.
– Что ты рисуешь? – спросила я.
– Разве не видишь? Это моё чудовище.
На листе под тонкой кистью проступали слегка карикатурные, но вполне узнаваемые черты: кривоватая ухмылка, нос, брови и черные глаза, встрепанные волосы, риски, по которым легко было угадать привратный знак. Чуть ссутуленные плечи и руки в карманах, плащ и клякса значка на лацкане. Из-за спины тёмными полотнищами с острыми угловатыми краями, похожими на перья, растекалось чёрное, вперемешку с синим, и изумрудный. И алый по кромке.
– У него нет крыльев, – возразила я, тыкая кисточкой в рисунок.
Скатилась капля и краска потекла. Абрисы исказились: вот были крылья, а теперь остался угловатый костной остов.
– А это и не его. Это твои.
Резко и сильно заломило между лопатками, словно под кожей завозился клубок беспрестанно кусающихся змей, я дернула плечами.
– Болит?
– Болит, – согласилась я.
– С чудовищами всегда так. Нам больно себя менять.
– А если я не хочу себя менять?