Мара Вересень – Дом, где живет чудовище (страница 9)
Вызвавшее сонм одновременно приятных и неприятных воспоминаний письмо я поднесла к распределяющему артефакту только потому, что так было оговорено правилами. И удивилась, что кристалл отметил его как важное, хотя все прочие послания подобного толка до этого момента отправлялись на третий поднос. У моего удивления был странный привкус. Неприятный. Будто я имею какое-то право на толику внимания лорда Эдселя, а меня вот прямо сейчас собираются его лишить. Во всем виноваты столкновения, не иначе. Было много проще если бы мы вообще не виделись, как в те дни, когда я только приехала в поместье.
Уговоры не помогали. Мне будто не хватало чего-то с первой же минуты, как я уселась за столик. Спина казалась открытой и беззащитной, и плечам было зябко, словно я стояла на сквозняке и с меня сдернули шаль. Захотелось оглянуться. Я поддалась смутному ощущению, что то, чего я лишилась, прежде было позади меня и чуть сверху, но там была только пустая лестница и балкон.
Обернулась я неудачно. Скрипнули ножки сдвинувшегося стула, и из зеркала за колонной на меня посмотрело чудовище. Поздно было прятать глаза.
Мы не виделись довольно давно, но ничего не изменилось. Все тот же отрешенный до потери осмысленности взгляд, покрасневшие веки в ореолах теней, шрам поперек брови, отчего та казалась чуть приподнятой. Лилово-синий мазок на щеке вдоль скулы, еще один — на подбородке. Бледные нервные губы сжаты, нижняя припухшая с острой алой риской-трещиной. На другой щеке еще один шрам, старый, похожий на оттиск. У чудовища открытые плечи, красивые, с изящными ключицами, и алый шелк наряда вызывающе оттеняет такие же лилово-синие мазки на коже как те, что на скуле и подбородке, и как те, что на запястье и кисти, которым чудовище прижимает жгучий знак-тавро на спине над лопаткой. Если прижать посильнее, меньше жжет. На запястьях цветные мазки лежат особенно густо. Лиловое соседствует красным и зеленовато-желтым. Возможно, чудовище любит баловаться с красками?
Я первой отвела взгляд. Я всегда отвожу взгляд первой. Чудовище знает мой страх и, наверное, даже гордится им. У чудовищ такая работа — пугать, и я пугаюсь. Тоже всегда. И всегда, где бы ни жила, избегаю зеркал. Я, видимо, слишком слаба духом, чтобы открыто смотреть в глаза своим страхам. Поэтому я встала со стула и поставила его ровно по почти стершимся меткам. Нужно не забыть обновить их после того, как закончу с письмами.
Одно было хорошо, мне больше не хотелось любопытничать и гадать, кто мог прислать лорду Эдселю то красивое важное письмо.
Мадам Дастин планировала съездить в город, посмотреть образцы тканей для перетяжки диванной группы в холле, примыкающей к нему гостиной и нескольких гарнитуров в гостевых комнатах, а то вдруг прием, а у нас диван с позапрошлогодней обивкой и цвет давно “не модный”. Так Лексия говорила. Я немного не понимала, зачем, все равно на них никто не сидит. Другое дело, если бы обивка обтрепалась или на диваны пятен насажали вместо того, чтобы самим на них сидеть.
Мне нравился диван в той гостиной, у холла. И сама гостиная нравилась. Большая и очень светлая. Никаких зеркал. Зато большие окна и кадки с разросшимися цветами. Немного пустоватая, из-за того, что ею не пользовались и убрали лишнюю мебель, а вот диван с креслами и маленьким столиком остались. Бирюзовая обивка немного выгорела, и яркий когда-то цвет стал приглушенным, но от этого нравился мне еще больше. У дивана были изогнутые подлокотники, тонкие ножки, царственная спинка с позолоченными резными завитками и две очень уютные мягкие бархатные подушки. Одно удовольствие устроится рядом с такой с книгой в руке.
Кресла из бирюзовой группы сиротливо жались в дальнем углу. Я посидела по очереди в каждом и ни одно мне не показалось удобным, в отличие от дивана. В библиотеке, в уголке для чтения тоже имелся уютный диван, но там можно было столкнуться с лордом Эдселем, поэтому я предпочитала утаскивать заинтересовавшие меня книги к себе или прямо в гостиную, оставляя недочитанное на столике, чтобы не носить за собой.
Ехать в город после взбучки горничным Лексия не захотела.
— Не то у меня настроение, чтобы ткани выбирать, — проворчала она, водрузила на нос очки и занялась подсчетами. Я напросилась было в помощь, но она меня прогнала, велев заняться чем-нибудь приятным до обеда.
Так появилось некоторое количество свободного времени, которое я решила потратить на чтение на том самом диване, где хотели заменить обивку.
Солнце лилось в окна-двери, открыв которые можно было легко попасть прямо в сад, настоящим потоком, расчертив паркет кубиками и полосками. Хотелось снять туфли и попробовать босой ступней наверняка теплое, уютно пахнущее разогретое дерево. Улыбнувшись детскому желанию побегать босиком, я позволила себе другое ребячество — забралась на диван с ногами. Взяла со столика книгу очерков о путешествии по стране нимф и вполне комфортно устроилась, взбив диванную подушку попышнее.
Возможно оконная задвижка просто разболталась или ее плохо закрыли, когда протирали стекла, но резкий порыв ветра распахнул створку и хлынул внутрь, щедро усыпав пол цветочными лепестками, будто дорогу выстелил, приглашая. Я прищурилась солнцу и приняла приглашение. Прогулка тоже вполне приятное дело.
Ветер стих так же внезапно, как и появился, словно выполнил свою задачу вытащить меня в сад и умчался прочь.
Где-то, поддразнивая невидимых пичуг, звонко клацали ножницы старика-садовника, гравий дорожки похрустывал под домашними туфлями с мягкой подошвой, шелестели листья, покачивались головки азалий и роз, солнце приятно гладило кожу. Опять хотелось девчоночьего: веснушек и глупостей, новое платье и полежать в траве лицом в небо, пока нянюшка отвлеклась, разыскивая спрятанную в ближайших кустах обувку и ненавистные чулки. Нянюшки давным давно не было на этом свете, а я так же давно перестала быть девчонкой. Может, зря не купила ту кружевную жемчужно-розовую шаль? Пусть она и не слишком подходила к моему строгому синему служебному платью. Зато в нем было одно неоспоримое достоинство — на ткани не видно пятен от воды и сохнет удивительно быстро.
Конец неуместным мечтаниям прервал бортик фонтана, в который я уткнулась. Он был довольно высокий, чуть выше середины бедра, поросший по низу буклями пушистого изумрудного мха, весь в трещинках и сколах. Постамент в центре, слегка зеленоватый, венчала такая же зеленоватая дама, изображающая, должно быть, ту самую водную нимфу, что когда-то прокляла Статчен отсутствием дождей — больно вид у пышнобедрой красотки был суровым. В завитки мраморных волос набилось листьев и цветочных лепестков, и не хмурь она свои мраморные брови, выглядела бы вполне милой, несмотря на трещины на щеках и чуть искрошившийся круглый подбородок.
По поверхности темной воды, почти полностью ее закрывая, плавало множество листьев и лепестков, как те, что украшали статую. Не похоже, чтобы фонтан чистили, потому вода и была такой. Наверняка на дне полно мусора и сгнивших растений.
Вода, даже темная, особенно в такой яркий солнечный день, все равно что зеркало, и льет в фонтанную чашу, скорее всего, только с неба. Осознав это, я спешно шагнула назад, ногу подняла, чтобы шагнуть, но коварный ветер, будто ждал. Он, неожиданно холодный, подло пнул меня в спину. Я пошатнулась. Чтобы не упасть, пришлось упереться руками в бортик, почти нависнув над оголившейся поверхностью воды. Не этот ли темный омут мерещился мне во время встречи в столовой? Черное зеркало, полное страхов и ночных кошмаров.
Когда я, совладав с собой, отступила, в ушах снова был мерзкий звон, и руки, которыми я обнимала себя за плечи, чтобы успокоится, дрожали.
Хрупнувший гравий заставил меня едва ли не подпрыгнуть — рядом со мной переминались две тонкие черные лошадиные ноги. Еще одна нога, в узком сапоге, покоилась в поблескивающем стремени на лошадином боку.
— Вас будто специально тянет куда-нибудь свалиться в моем присутствии: с обрыва, в обморок, в фонтан, — сказал вернувшийся из города Эдсель и спешился.
— Не специально, — я осмелилась возразить, но не повернуться, и он снова говорил, в основном, с моей спиной, так как стоял слева и чуть позади, держа лошадь за поводья.
Руки без перчаток. Сам не носит, а мне советует…
Мысли были неуместные и так и зудело повернуться и посмотреть, та ли на нем маска, что прежде, но я не шелохнулась. Наверняка, та же, ведь перед отъездом он только плащ взял.
— Вы все время подкрадываетесь и заговариваете внезапно, — добавила я, глядя вниз, на дорожку и пробивающиеся сквозь мелкие камушки упрямые травинки.
— О чем таком можно думать, чтобы не услышать въехавшую во двор лошадь? Любовались своим отражением?
Вот уж что нет, то нет.
Но вслух говорить не стала, продолжив рассматривать гравий, свои испачкавшиеся в пыли домашние туфли и острые мыски сапог лорда Эдселя, украшенные металлическими уголками и набивным рисунком по краю вдоль подошвы.
— Знаете, мисс Дашери, это довольно обидно. Даже если опустить, что вы на меня работаете, всякий раз не смотреть на собеседника очень грубо, а вы выглядите вполне воспитанной молодой особой. Да и тетушка Лексия вряд ли стала бы общаться с грубиянкой. Причина во мне? Я настолько вам отвратителен? Куда исчезло любопытство, с коим вы заглядывали мне под капюшон в саду и в тень, где я таился в вечер нашего почти что совместного ужина, который вы успели попробовать, а я только посмотрел?