Манон Рос – Синяя книга Нэбо (страница 7)

Мама воткнула вилы поглубже и потрепала меня по щеке. От нее пахло мятой, росшей в саду.

– Наверное, это тяжело. Есть то, чью жизнь ты с таким трудом поддерживал.

Я кивнул, осознавая, что разревусь, если попробую что-то сказать.

– Ну, мы же прочитали специальные книги, правда? И знаем, как подготовиться к следующему сезону. Мы соберем семена и посадим их в следующем году. А потом опять соберем, и опять посадим, и опять соберем… Они как… как наши дети. Мы позаботимся, чтобы они раз за разом вырастали каждый год.

Ее слова звучали разумно, но меня все равно не покидало ощущение предательства. Я знал: после наступления Конца маме доводилось убивать животных, чтобы приготовить их мясо. Это были кролики и несколько белок, которые попались в наши ловушки. Но тут-то все намного хуже. Те животные были мне чужими.

– Я не хочу их убивать!

Мама покивала:

– Я знаю, милый. Но они отличаются от нас, Дил. Они не чувствуют боли. Они не понимают, что с ними происходит. Они просто растения.

Я до сих пор не совсем согласен с этим утверждением.

Слезы наворачивались, когда мы ели картофель, после того как час запекали его на огне. Фаршировали клубни прямо в кожуре смесью из шнитт-лука, мяты, шалфея – трав, которые я вырастил, – соли и остатков кроличьего мяса со вчерашнего ужина. И я заплакал, причем как-то странно заплакал, потому что не изменился в лице, не начал учащенно дышать, но по щекам струились крупные горячие слезы.

Мама потянулась ко мне, чтобы взять мою ладонь, но я покачал головой. Я плакал от счастья. Мне было семь, и я своими руками вырастил еду, и где-то в глубине своего мальчишеского сознания я понял, кто я такой и кем мне суждено быть.

Ровенна

Думаю, мне стоит написать историю появления Дилана, потому что я мало его вижу. То есть вижу-то я его постоянно – мы вообще не разлучаемся, – но именно это и делает человека невидимым – когда видишь его каждый день. Люди меркнут в обществе друг друга.

Дилан Лливелин Уильямс. Я хотела назвать его Лливелин, но во мне было слишком мало от валлийки и от представительницы среднего класса. Он родился в белой палате Исбити-Гвинед, больницы в Бангоре, в январский вторник. Восемь фунтов и одна унция, хотя к тому времени уже перестали указывать вес в фунтах и унциях. Черные как смоль волосы, цвета оперения черного дрозда, когда на него падает солнечный свет. Блестящие и гладкие.

Он родился со шрамом – щипцы оставили аккуратные вмятины сбоку на голове. Меня потрясла грубая сила, с которой врач тянул его, такое напряжение и сами потуги казались чем-то, чему не место в больнице. Я ожидала, что ребенок мягко выскользнет на свет, но реальность оказалась не такой простой, она была жестокой и ужасной. Я чувствовала себя выпотрошенной. Ошеломленной отсутствием покоя и немилосердностью родов. Они напоминали избиение.

Его отец не присутствовал. Собиралась приехать моя подруга Элла, но в тот вечер она не отвечала на звонки. Так что я была одна до появления Дилана. Да и вообще одна с самого начала.

До наступления Конца все складывалось совсем по-другому.

Пока Дилан был младенчиком, он казался чудесным. Эти крошечные пальчики, то, как он иногда улыбался во сне. Приятная тяжесть и тепло его тела в моих объятиях и совершенно новый гул родительского эго. Эта улыбка, когда он фокусировал взгляд на моем лице и узнавал меня. Плач, похожий на стон, когда я укладывала его в кроватку, чтобы заварить себе чай или сходить в туалет. То, как он обхватывал мои ноги, обтянутые джинсами, своими пухлыми ручонками и не отпускал, когда наконец начал вставать.

Мы привыкли делать вид, словно рождение детей – это мученичество, мы вроде как отодвигали свою личность на второй план ради служения потомству. Но люди рожали детей только для того, чтобы придать жизни смысл. Чтобы доказать, будто сделали хоть что-то достойное. До наступления Конца обзавестись кем-то, кто полностью зависит от тебя, считалось правильным. Теперь это бесчеловечно.

Рождение детей – это верх эгоизма.

Мы всегда были командой, Дилан и я. Против целого мира, армия из двух человек без оружия, если не считать маневренной детской коляски, паровозика Томаса и налоговых льгот. У меня больше никого не было – ни в деревне, ни в городе, и я не хотела бросать свою работу и Гейнор ради ярких огней Бангора или Карнарвона.

Господи. Я была так одинока.

Помню пятничные вечера, когда в доме тепло и уютно, а Дилан лежит в кроватке, раскрасневшийся от усталости и пахнущий мылом, присыпкой и молоком. Иногда я выпивала бокал вина, но открывать бутылку для себя одной казалось расточительством, поэтому обычно я обходилась чашкой горячего шоколада или чая. Чушь по телевизору или обманчивые посты об идеальной жизни на «Фейсбуке». Поверхностная уборка, пара сообщений нескольким друзьям. И хотя у меня было все – теплый дом, здоровый сын, работа, которая мне нравилась, – я никогда не могла отделаться от тревоги. Просто копила усталость, чтобы рухнуть спать. Посвящала вечера экрану, который меня не видит. Проводила свою жизнь, наблюдая за чужими.

Мне было скучно.

Нельзя написать, что мои собственные дети отличаются от других, не признав, что я и сама отличалась или до сих пор отличаюсь. Застенчивость въелась в меня, я слыла молчаливой тихоней, одной из тех, с кем вы учитесь бок о бок с первого по последний класс, но после выпуска никогда о них не вспоминаете. Конечно, всему есть причины, темные призраки детства, которое уже размылось в памяти, но я не буду об этом писать. Не все следует фиксировать на бумаге и помнить.

Он не был похож на других детей. Возможно, это моя вина. В том, как он держался, сквозило что-то тревожное, в его движениях чувствовалась робость. В нашей деревне, школе и мире, где всем отчаянно требовалось внимание, Дилан хотел лишь одного – стать невидимым.

После наступления Конца он стал другим человеком.

Мы все, конечно, стали. Но Дилан изменился сразу, в самом начале. После трех дней без электричества он прекратил просить гаджеты. Начал выходить в сад до того, как я просыпалась по утрам. Через десять дней я перестала беспокоиться, что кто-то его украдет, и убедила себя, что ему лучше на лужайке или под живой изгородью.

Он был слишком мал, чтобы помогать мне в строительстве парника, но помогал, и еще как. А когда мы начали выращивать еду, то помогал с прополкой, посадкой и поливом. В перерывах между играми с машинками из спичечных коробков и лепкой монстров из пластилина мой сын собирал дрова и рыскал по полям в поисках грибов, превратившись из беспокойного малыша во взрослого мальчика, который знал, что у него есть цель, есть задача.

В этом новом мире негде спрятаться. Нет уважительной дистанции между людьми, а значит, нет места для лжи. Я точно знаю, кто такой Дилан. Он сильный, но милый, мудрый и жесткий. Иногда он слишком молчалив, смотрит на горы или на Англси, и его мысли заняты чем-то, о чем я не знаю. Мысли – единственное место, где он может спрятаться.

Он высокий, даже выше меня, солнце подрумянило его кожу и местами выжгло темные волосы до рыжины. Большие глаза глубокого синего цвета и квадратный подбородок намекают, что однажды он станет красавцем. Конечно, он слишком худой, но благодаря упругим мышцам, проступающим под кожей, не выглядит больным.

Передние зубы у него кривоваты, но совсем немного, один перекрывает другой, совсем как у…

Господи, помоги мне.

Это единственное, что Дилан унаследовал от отца, – кривые передние зубы, несовершенные и прекрасные. Когда я позволяю себе об этом задуматься, они напоминают мне о давно минувших улыбках в свете раннего утра, о губах, которые говорили мне ласковые слова и давали обнадеживающие обещания.

Однажды, в редкий день, полный радости, когда Дилан только-только вступил в пору отрочества и жесткие черные волосинки начали пробиваться на его подбородке, как побеги, я наблюдала за ним, за своим почти возмужавшим сыном, пока мы копали новые грядки под картофель. Его мускулы были слишком приметными для столь юного парня, а плечи стали широкими от тяжелого физического труда. Солнце, словно сверкающее лезвие, рассекало море за его спиной, и неброские краски природы казались яркими, поскольку мне выпал редкий, счастливый, прекрасный день.

– Какой ты у меня красивый! – воскликнула я, понимая, что в новом мире, где внешность не имеет значения, я все равно горжусь его красотой.

Дилан выпрямился, повернулся, чтобы посмотреть на меня, и ухмыльнулся – детская ухмылка на мужском лице, – а потом спросил прямо в лоб:

– А я похож на своего папу?

И вдруг он перестал быть таким красивым, краски вокруг утратили яркость, и море снова стало холодным серым простором небытия. Я ничего не ответила, но дала вопросу выкачать из меня всю радость. И вернулась к работе.

Я знала: он больше не спросит, и он не спрашивал. Сильнее всего Дилан боится, что я перестану улыбаться, и потому каменное лицо стало моим главным оружием. Он никогда больше не осмелится спросить об отце. И никогда не наберется храбрости спросить, откуда взялась Мона. Он ни в чем не будет настаивать на своем, потому что знает, какой жестокой я могу быть.

У меня внутри целый арсенал холода на случай вопросов, на которые я никогда не отвечу.