Манон Рос – Синяя книга Нэбо (страница 6)
Думаю, именно тогда я начала ожесточаться.
Наверное, мне следовало сразу же поехать домой, но по дороге я остановилась возле библиотеки. До сих пор не знаю, почему я это сделала. Окна, по крайней мере, остались целы, но двери сорвали с петель.
Я вошла внутрь.
Кто-то забрал издания по садоводству и первой помощи, а также почему-то биографии.
Я взяла все, что смогла. Стопки романов, несколько томов о путешествиях, классику. И книги на валлийском языке.
Прежде чем их взять, я несколько секунд постояла перед полкой, так, словно встретилась лицом к лицу со старым врагом.
Тем не менее я набрала столько книг, сколько поместилось на заднем сиденье машины. По пути домой запах бумаги отвлекал меня от тревоги, а напечатанные слова будто бы всем весом давили на сиденье.
Мистер и миссис Торп покивали, когда я передала им слова Риса, как будто догадывались об этом с самого начала. Потом соседи повернулись друг к другу и грустно улыбнулись. Мистер Торп положил руку на плечо жены.
– Ну, вот и все, – тихо сказал он.
У них было двое сыновей, которые жили где-то на юге Англии, один, кажется, в Лондоне. Я часто видела их до Конца, когда они летом навещали родителей. Я тайком наблю- дала за братьями и, как сноб, только наоборот, осуждала их британское произношение, брендовую одежду детей, сверкающие и уродливые полноприводные автомобили.
В ту секунду, когда рука старика легла на плечо жены, мистер и миссис Торп думали не о дорогих нарядах и шикарных машинах. Они вспомнили своих детей, запах молока и нежную кожу. Они вспомнили первые шажки, трехколесные велосипеды и смех. И что-то ужасное взорвалось между ними, беззвучное и неподвижное.
Я помню те секунды, когда между мистером и миссис Торп не осталось ничего, кроме дыхания, прикосновения, неподвижности. И это их «ничего» было куда прекраснее, чем окружающий пейзаж: мой сад и деревья, Карнарвон и Англси на горизонте, озеро, как утроба, в другой стороне. Все выглядело так, как и должно было выглядеть, вокруг царила ласковая и теплая весна. Трудно было поверить, что с такого сияющего голубого неба могут падать бомбы.
Они не плакали – я про Дэвида и Сьюзен Торп, – во всяком случае, не при нас. Сьюзен опустилась на траву рядом с Диланом, и они снова принялись играть с машинками из спичечных коробков, соревнуясь, кто быстрее, в одуванчиковых джунглях нашего сада. Дэвид пошел со мной к автомобилю, чтобы помочь занести книги в дом.
– Не знаю, зачем я взяла книги на валлийском, – сказала я, чтобы хоть как-то заполнить тишину. – Честно говоря, я мало читаю.
Дэвид опустился на колени и сложил книги в стопку в гостиной: Томас Харди, Джоди Пиколт, Дэви Присор. На мгновение он замер, сдвинув очки на нос. На долю секунды мне показалось, что старик сейчас заплачет, но потом он сказал:
– Наверное, инстинкт заставляет спасать то, что больше всего рискуешь потерять.
(В тот вечер я написала эти слова на обратной стороне старого чека и прикрепила к холодильнику магнитом в форме цветка. «Наверное, инстинкт заставляет спасать то, что больше всего рискуешь потерять. Дэвид Торп, май 2018 г.»)
– Что? Книги? – спросила я.
– Язык, – ответил Дэвид.
– Я… – Я пыталась подыскать слова, которые мне не приходилось произносить никогда раньше. Слова, которые прежде от меня никто не просил. – Я не говорю по-валлийски.
– Да? Правда? Разве ты не здесь училась в школе?
– Ну да, но… Я умею говорить по-валлийски… но не люблю.
– Ясно, – ответил Дэвид таким тоном, словно хотел сказать намного больше.
– Все сложно. Мы говорили дома по-валлийски, когда я была маленькой.
– Господи! То есть ты не говоришь на нем с Диланом. – Он грустно улыбнулся. – На своем родном языке.
Их, конечно, пришлось читать – я про романы, – сначала со словарем, продираясь сквозь предложения. В доме было не так много детских книг, поэтому я начала по вечерам читать Дилану вслух романы. Мой язык спотыкался о слова, а его разум – об устаревшие и слишком сложные для ребенка сюжеты. Но вскоре он вырос. И к десяти годам уже штудировал мой школьный учебник по валлийскому и выучил наизусть первые главы нескольких любимых книг. К тому времени, когда в обычной жизни он бы пошел в среднюю школу, Дилан прочитал все, что было в доме, причем полностью самостоятельно. Он знал гораздо больше, чем могла бы дать школа.
И я тоже. Глупая, ничего собой не представляющая девчонка, которая мало-помалу забросила валлийский, потому что все крутые вещи, песни американских музыкальных групп и английские сериалы, были на другом языке. Миссис Эллис, учительница валлийского, написала мне в характеристике: «Плохо знает грамматику валлийского, зачастую засоряет речь английским». Но таков был наш валлийский, засоренный английским, разговорный, неправильный и несовершенный. Она требовала книжный язык, а у меня был только мой уличный. Теперь я прочитала все книги и знаю, как писать на литературном, правильном валлийском. Мне знакомы произведения Т. Г. Парри-Уильямса, Кейт Робертс и Сейриога. Понятия не имею, где сейчас миссис Эллис – думаю, уже умерла, – но я все еще злюсь на нее за ее педагогические провалы. Если бы не наступил Конец, я бы и дальше считала, что эти книги не для меня, что я недостаточно хороша для родного языка. Я бы не выучила столько слов, если бы не конец света.
На стене над камином висит список новых валлийских слов для нас с Диланом. Мы больше не пополняем его, но иногда я смотрю на слова, подаренные нам после того, как погас свет, и думаю о том, что сказал мистер Торп. Порой я произношу их вслух, и они звучат как прогноз для судоходства, который раньше передавали по радио поздно вечером, рассказывая о погоде в дальних краях.
Дилан
В самом-самом начале у нас был всего один большой парник, даже вполовину не такой классный, каким он стал сейчас. Раньше пленка хлопала на ветру, каркас порой падал. Конструкция не отличалась особой герметичностью.
Хотя мне было всего шесть, когда наступил Конец, я почти сразу понял, что у меня получается что-то выращивать. Впоследствии мы построили нормальный парник и сделали приподнятые грядки на подложке из старых дров. Мы с мамой вместе сажали семена, надеясь на лучшее. Но именно я поливал их. Именно я пикировал крошечные росточки, когда им требовалось больше места. И я же в положенное время собирал семена для посева на следующий год.
Я помню первый успех.
Это было после того, как отключили электричество, но еще до прихода Облака. Я только недавно все посадил, но тем не менее каждое утро бегал в парник посмотреть, не про- клюнулось ли что в засохшей почве. Мы с мистером Торпом нацарапали на небольших кусочках шифера названия растений, чтобы не забыть, где какие. Он почему-то вздумал написать и валлийские, и английские названия, и мне пришлось сходить в дом за толстым словарем. Эти таблички до сих пор лежат в парнике, на каждой корявым почерком мистера Торпа выведено:
И вот однажды утром, после нескольких недель полива, наблюдений и надежд, что-то и правда проклюнулось. Крошечный завиток жизни, осмелившийся существовать, малюсенькая вспышка зеленого света, пятнышко в квадрате мертвой земли.
Начало чего-то нового.
Я почувствовал, как трепет наполняет все мое тело, как внутри пробегает незнакомый доселе электрический разряд – гордость, радость и ощущение причастности к чуду. К появлению этого удивительного крошечного создания. Я помчался наверх к маме и принялся ее трясти, чтобы разбудить:
– Мама! Это случилось!
Она резко села, не дав себе времени как следует проснуться.
– Что? – спросила мама так, будто я сообщил о чем-то ужасном.
– В парнике! Выросла морковка!
Она выдохнула всем телом и плюхнулась на спину, затем улыбнулась и посмотрела на меня:
– Ну что ж. Это хорошая новость!
Должно быть, я просидел там весь день, наблюдая за крошечным зеленым пятнышком: хотел узнать, что будет дальше. Мама принесла стул и одеяло, хотя в парнике было тепло. Через неделю ряды крошечных растений пробивались сквозь толщу земли, и я охранял их, как будто…
Ну… Вообще-то, я собирался написать «как будто от них зависела наша жизнь», что в итоге оказалось чистой правдой. Но полагаю, тогда я этого не понимал.
Ростки тянулись к жизни, несмотря на бури и сильные ветры, несмотря то что иногда мы слишком плохо себя чувствовали, чтобы ухаживать за грядками. Я, конечно, разговаривал с растениями, потому что мне нравится разговаривать и потому что я странным образом чувствовал себя их отцом.
И вот что еще глупо. Я чувствовал себя виноватым, когда пришло время пожинать то, что посеял. Пока выкапывал картофель и вытаскивал морковь из земли, смывал грязь в ручье, брал в руки большой острый нож… Эти растения так долго росли, жили, в то время как многие другие погибли. Я любил их и не хотел, чтобы они перестали существовать.
– Я думала, ты с радостью съешь то, что мы вырастили своими руками! – сказала мама как-то раз, когда мы стояли в парнике, уже воткнув в почву садовые вилы, готовясь собирать урожай картофеля. – Это же результат твоего труда! Ты такой молодец, Дил!
Я судорожно сглатывал, снова и снова, изо всех сил стараясь не заплакать. Мне не хотелось признаваться маме и лить слезы по такому, ясное дело, глупому поводу.