Манон Рос – Синяя книга Нэбо (страница 9)

– Всё в порядке, Дил, – солгала я. – Они безобидные!

Правда, я не знала, так ли это на самом деле.

– Но тут так жарко! – воскликнул Дэвид.

И примерно через полминуты его жена отозвалась – ее слово упало всей тяжестью, как точка в конце предложения.

– Именно.

До меня не сразу дошло. Слизни не выползают в солнечную погоду.

Мой мозг тогда еще не был заточен на это. Но через некоторое время я все же поняла, что происходит, пока наблюдала, как слизни замедляются, останавливаются и высыхают, скручиваются по краям и превращаются в кожаные язычки.

Слизни предпочли смерть.

Мы обменялись взглядами со Сьюзен. Она была красивой женщиной, как и положено стареющим англичанкам среднего класса. Крошечный крестик на шее, на тонкой серебряной цепочке, завязанные шелковистым узлом на затылке волосы, тонкие длинные руки с маленькими аккуратными ноготками… Ее муж был просто разговорчивым добряком, но эта женщина, Сьюзен Элизабет Торп, родившаяся в Танете в 1943 году, жена Дэвида, мать Джонатана и Питера, учительница истории, секретарь местного отделения Женского института[5], – она была по-настоящему умна. И в этой своей молчаливой неспешности понимала куда больше окружающих. Когда Сьюзен посмотрела на меня в тот полдень, стоя на поле высохших слизней, портящих гладкую безупречность их газона, я все осознала.

– Нам лучше пойти домой, – сказала я, пробираясь по траве к Дилану и пытаясь притвориться, что при каждом шаге под подошвами не лопаются слизни. Я схватила вспотевшую руку сына. – Увидимся позже!

Мы дошли только до ворот нашего сада, когда Дилан потянул меня и крикнул:

– Мама!

И тут я услышала. Звук был тихим, как шепот в ночи. Но становился все громче и громче, как разгорающийся спор. Сначала это была тень, а потом она сгустилась на горизонте в темную тучу, надвигающуюся сверху на Карнарвон.

Птицы.

Самые разные. Чайки и дрозды, сороки, голуби и певчие птицы. Огромные стаи двигались на юг, шелест крыльев издали напоминал дыхание, затем стрекот, а когда птицы долетели до нас – работающий мотор. Их было достаточно, чтобы заслонить солнце, мы даже начали мерзнуть. Пожилые Дэвид и Сьюзен Торп стояли на лужайке, рука об руку, тени мелькали на их лицах, как старая кинопленка. Я подхватила сына на руки, хотя он был слишком тяжелым и взрослым для этого, и прижала к себе. Дилан смотрел на птиц, пока прекрасные создания покидали это место.

(В прошлом году в какой-то мерзкий дождливый день Дилан читал Ветхий Завет и вдруг поднял голову и спросил:

– А голубь – это птица? Например, голубь из Ноева ковчега?

– Да.

Его лицо омрачила тень былого, и он стал похож на маленького мальчика.

– Я помню, как эти птицы улетели, все это было так давно…)

Туча птиц пролетела мимо и исчезла за холмами на юге. На секунду воцарилась жуткая тишина, а потом случилось это.

Рев. Вибрация. Самый мощный в мире гром. Что-то гневное, овладевшее миром, что- то кричащее, что-то умирающее. Думаю, это продолжалось около минуты, но с таким же успехом могло длиться и больше, и меньше. Звук медленно затихал, постепенно сходя на нет. И хотя он доносился отовсюду, наполнял собою воздух, землю и наши кости, мы все знали, где был источник, и повернулись в одну сторону.

Англси.

Вдали поднималось облако, напоминавшее внезапно объявившуюся на горизонте грозовую тучу. Сьюзен крикнула мне через сад:

– Иди в дом! Сейчас же!

Когда я бежала к дому – Дилан беспокойно метался в моих руках, я прижимала его к себе слишком крепко, – то услышала, как Дэвид спрашивает жену:

– Что? Что случилось?

Потом я услышала Сьюзен. Ее легкий, будто ветерок, голос был тверд, как сжатый кулак:

– «Уилфа».

Дилан

Я давно не писал о Пуйлле.

Случилось вот что.

Заяц начал мне доверять, но это происходило очень-очень медленно. Я тоже начал ему доверять. Часть меня все еще боялась и самого зайца, и этой странной мертвой морды, которая постоянно смотрела на меня с его затылка. Но я прочел достаточно книг, чтобы понимать: внешность не отражает внутренний мир.

(Во втором томе «Народных сказок Уэльса» под редакцией Эндафа Хьюза есть история о Мелангелле, святой, которая спасла зайца от охотника. По преданию, Мелангелла сама превратилась в зайца, ее душа застряла внутри серого прыгучего зверька. Не исключено, что это она и есть, со вторым уродливым лицом.) Я решил делать вид, что с Пуйллом все нормально.

Я сидел в сарае, не шевелясь, с кусочком моркови или капустным листом в руке. В первый раз заяц ко мне не подошел, но во второй раз вылез из своего укрытия за банками с краской и присел там рядом, глядя на меня. Потом он тихонько приблизился. А затем резко подскочил и выхватил еду из моих рук.

Мама бы не поняла: нам и самим еды не хватало, ничего не оставалось, чтобы подкармливать питомца.

Я помню, как впервые прикоснулся к Пуйллу.

Заяц был шелковистым и мягким, он знал, что я не причиню ему вреда, хотя все еще боялся меня. Я не стал трогать его вторую мордочку: это было бы все равно что прикоснуться к шраму. Через несколько недель Пуйлл стал запрыгивать ко мне на колени, чтобы поесть, а потом там же укладывался спать, наслаждаясь моими ритмичными поглаживаниями по спинке.

Как приятно любить кого-то такого милого и мягонького.

Дела у меня не заканчивались. Надо было пилить деревья, пропалывать грядки, что-то чинить или приводить в порядок. Но каждый день я выделял час, чтобы побыть с Пуйллом. Иногда, если он ложился мне на грудь, я чувствовал биение его маленького сердечка под ребрами.

Однажды холодным октябрьским утром я привел к нему Мону. На ней было голубое пальто и шерстяная шапка, а волосы завивались в крошечные кудряшки над воротником.

Она уставилась на Пуйлла, а потом нервно ухватилась за мою ногу. Мона видела чудовище, а не маленького зверька, и сарай казался слишком тесным для нас троих.

– Не бойся, – сказал я сестренке, опустившись рядом с ней на колени. – Это Пуйлл, и он милый. Смотри!

Я достал из кармана ломтик моркови. Пуйлл подскочил, взял угощение у меня из рук и захрустел. Мона звонко засмеялась:

– Молковка!

– Да, он любит морковку! А еще он любит, когда его гладят. Смотри!

Я провел рукой по спинке зайца, а Мона опустилась на корточки и протянула руку, чтобы погладить длинные уши Пуйлла.

– Вот так, вот так, – бормотала она, подражая тому, как мама ласково говорила с ней перед сном. – Вот так…

После этого мы навещали Пуйлла каждый день, а мама ни о чем и не подозревала. Мона была слишком маленькой, чтобы уметь хранить секреты, но и недостаточно взрослой, чтобы проболтаться: у нее просто не хватало запаса нужных слов.

Мы ходили в сарай мистера Торпа только с сестренкой. Я выращивал ревень, свеклу, репу, шнитт-лук в том числе и в саду Саннингдейл, поэтому мама ничего не заподозрила.

Мона влюбилась в это странное существо. Она не уставала с ним играть, кормить его и гладить, говорила с зайцем на своем детском языке («куфай», «холоший Пуйлл», «садись», «молковка»), иногда смеялась над ним. Раз или два сестренка засыпала на жестком деревянном полу сарая, а Пуйлл сворачивался в клубочек и лежал, прижавшись к ней, как кукла.

Однажды я собирал шнитт-лук, чтобы унести его на кухню, а Мона крутилась рядом. Ей строго-настрого было наказано никуда не уходить и играть со своей тряпичной куколкой. Я услышал крик со стороны сарая. Мона стояла прямо перед ним, ее игрушка валялась в грязи, дверь была приоткрыта, а Пуйлл, как только ему представилась такая возможность, умчался на свободу, наплевав на людей, которые считали себя его хозяевами.

– Пуйлл! – причитала Мона срывающимся голоском, у нее текло из глаз и носа. – Вернись домой!

На этом и закончилась история Пуйлла. Мона до сих пор иногда о нем спрашивает, и я рассказываю ей о его жизни после того, как он нас покинул, о жизни с друзьями-феями и новой семьей из горностаев и русалок, населявших Ллин-Кум-Дулин. Это большое темное озеро в долине, и если присмотреться, то вода в нем прозрачная, но издалека кажется мутной. Оно красивое, правда из-за гор вокруг всегда чудится, будто там легко утонуть. Мона слушает мои рассказы, широко раскрыв глаза, и сосет большой палец. Сестренка во все это верит, и порой я ей благодарен за то, что она случайно выпустила Пуйлла. Дикому зверю плохо в четырех стенах, даже если он наполовину чудовище.

Ровенна

Нельзя сдержать воздух. Нельзя сделать так, чтобы он не просачивался в помещение.

Я, конечно, задраила все окна и задернула шторы. Я лежала в постели, Дилан рядом со мной, мы накрылись с головой одеялом, и запах сна нас почти душил.

Я думала, что мы умрем в этой постели, Дилан и я. Облако накроет дом и убьет нас обоих, просто попав в легкие.

Я крепко обняла сына и почувствовала, как наши тела обмениваются теплом. Его волосы пахли мхом, а от меня тянуло вчерашним костром. Земля и огонь. И поскольку это должен был быть конец, я начала петь. Единственный знакомый мне гимн на родном языке, обрывки которого мелькали в памяти. «Чистое сердце» – песня, которую исполняли болельщики на регбийных матчах, еще ее можно было услышать на похоронах и на радостных хоровых репетициях в ризнице летними вечерами.

Не знаю, почему я выбрала этот гимн. Я знала множество более красивых популярных песен, но именно его звуки вырывались из моего горла, когда я подумала, что мы умираем.