Максим Воронов – Дневник чумного доктора. Марион (страница 6)
Волна горя и ярости, которую она так тщательно сдерживала, вырвалась наружу. Она не произнесла ни слова, не сделала ни одного жеста. Она лишь посмотрела на куст, и вся ее воля, все ее отчаяние сконцентрировались в одном немом приказе:
Произошло нечто ужасающее. Куст не загорелся. Он… рассыпался. Побеги, еще недавно упрямо торчавшие к небу, почернели, сморщились и за несколько секунд обратились в горстку черного, дымящегося пепла, который тут же развеял ветерок. От куста не осталось ничего, кроме темного пятна на земле.
Марион отшатнулась, с ужасом глядя на свою руку. Она не чувствовала ни усталости, ни боли. Лишь ледяной холод, идущий изнутри, и странное, щекочущее удовлетворение, которое испугало ее еще больше.
Аделина резко схватила ее за запястье. Ее пальцы были холодными, как сталь.
– Видишь? – ее голос прозвучал сурово. – Это не игрушка. Ты открыла дверь, и теперь они могут действовать через тебя. Без спроса. Без контроля. Ты для них – как незапертая лавка алхимика для вора. Сила без узды сожжет тебя изнутри и привлечет то, чего лучше не тревожить.
Она почти втолкнула Марион в дом, захлопнув дверь. Внутри пахло дымом и травами, но теперь этот запах казался слабым укрытием от того, что пришло с ними.
– Снимай плащ, – приказала Аделина, запирая засов. Ее движения были резкими, полными тревоги. – Теперь нельзя ждать. Нужно ставить Печать. Пока не поздно.
Она велела Марион разжечь в очаге огонь и принести медный таз с колодезной водой. Пока та выполняла приказы, Аделина достала из потайного сундучка сверток, завернутый в кожу. Внутри лежали засушенные корни мандрагоры, скрученные в жутковатые фигурки, пучок черных волос (чьих – Марион боялась спросить) и маленький камень с естественным отверстием посередине.
– Слушай и не перечь, – сказала Аделина, зажигая от очага восковую свечу черного цвета. – Духи дали тебе слух. Теперь нужно поставить стражу у дверей твоего разума. Чтобы ты решала, кого впускать, а кого – нет. И чтобы они не могли оседлать твою волю, как этот голос тления оседлал твой гнев.
Ритуал был быстрым и суровым. Аделина заставила Марион сесть на пол перед очагом, обнажив спину. Она обмакнула палец в смесь толченой мандрагоры и сажи и стала выводить на ее коже между лопаток сложный, колючий узор. Он жегся, как укус сотни муравьев.
– Это не для красоты, – бормотала старуха, ее дыхание стало тяжелым. – Это сети для ловли непрошеных гостей. Это замок на двери, ключ от которого только у тебя.
Затем она взяла камень с отверстием, продела в него черную нить и повесила его на шею Марион.
– Глаз земли, – пояснила она. – Он будет смотреть внутрь тебя, а не наружу. Чтобы ты всегда помнила, где твоя воля, а где – их шепот.
Когда она закончила, Марион почувствовала странное облегчение. Давящий гул присутствия, что висел в ее сознании с кладбища, отступил, стал тише и дальше. Теперь она могла различить отдельные голоса, но они больше не звучали прямо в ее голове. Они были снаружи, как тихий разговор в соседней комнате. Она могла прислушаться, а могла и игнорировать.
– Запомни, – Аделина опустилась перед ней, ее глаза в морщинистом лице горели. – Они дают силу, но берут взамен. Дуб потребует твоей устойчивости, сделает тебя неподатливой, как камень. Травы – твоей связи с другими, превратят в слух на ветру. А тот, что в гниении… он возьмет кусочек твоей теплоты, твоей человечности. Каждый раз. Ты должна всегда помнить, чего ты хочешь, и платить только ту цену, которую согласна. Иначе они съедят тебя, и от Марион ничего не останется.
Марион кивнула, сжимая в ладони камень-глаз. Он был теплым, почти живым. Она сделала свой выбор. Она вступила в сговор с силами, которых не понимала, но чью мощь признала. Вера отца умерла. Родилось нечто новое. Не просто знахарка, не просто ученица. Родилась ведьма, прошедшая первое посвящение. И ночь, принявшая ее обет, хранила гробовое молчание, будто понимая – в мире появилась новая сила, и равновесие сместилось навсегда. Цена была ясна. И она была готова платить.
Глава 5. Первое Проклятие
«Сила, рожденная гневом, не знает полумер. Она не предупреждает и не учит – она калечит и убивает, оставляя заклинателя наедине с эхом собственной ярости и тишиной, что громче любого крика.»
Спустя несколько дней после похорон отца в дом постучались. Стук был не робким, а наглым, требовательным, чуть ли не вышибающим дверь. Аделина метнула на Марион предостерегающий взгляд и, накинув на плечи платок, приоткрыла дверь, оставив тяжелую цепь.
На пороге стоял толстый, краснощекий лавочник Бартольд, чья лавка пряностей и сушеных трав находилась в двух улицах от них. Его тучное тело было облачено в добротный, но испачканный жиром камзол, а маленькие, свиные глазки бегали по сумрачной комнате с наглой жадностью. За ним кучкой жались двое его здоровенных сыновей, вооруженных дубинами.
– Чего надо, Бартольд? – голос Аделины прозвучал сухо и холодно, как удар камня о лед.
– Не за здоровьем твоим, старая, сгинь! – фыркнул лавочник, пытаясь заглянуть внутрь. – Каэла требую! Где он? Долг отдавать!
Марион, стоявшая в глубине комнаты, застыла. Долг?
– Какой долг? – спросила Аделина, и в ее голосе послышались стальные нотки.
– А такой! – Бартольд вытащил из-за пазухи потрепанную бумажку. – Месяц назад брал у меня корень мандрагоры и серебряную серную кислоту! Для своих опытов! Обещал вернуть в полной мере! А теперь, слышу, помер! От чумы! Так не годится! Долг – он и есть долг! Он мне должен!
– Мой сын лечил твою жену, когда та чуть не померла от горячки, – тихо, но ядовито сказала Аделина. – И не взял ни гроша. Считай, долг оплачен.
– То – одно, а это – другое! – уперся Бартольд, и его лицо покраснело еще сильнее. – Лечение – его добрая воля была! А тут – товар! Или ты, старая, думаешь, его колдовские штучки мне задолжали? Да я городским властям на него жаловался! Говорил – не дело это, травы да зелья варить! Не иначе, сам чуму на город навлек своими богомерзкими опытами! Так что плати, ведьма! Или я судей на вас наведу! Скажу, что вы тут чертовщиной занимаетесь!
Слово «навлек» повисло в воздухе, как ядовитый дым. Марион увидела, как спина Аделины напряглась. Но старуха не дрогнула.
– Убирайся, Бартольд, – сказала она с ледяным спокойствием. – Пока можешь. И прихвати своих щенков.
Лавочник что-то пробурчал, плюнул на порог и, бросив последний гневный взгляд, удалился вместе с сыновьями. Дверь захлопнулась. В доме воцарилась тишина, но теперь она была иной – густой, злой, насыщенной унижением и яростью.
Марион стояла, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Все ее существо содрогалось от гнева. Этот толстый, алчный мерзавец… Он не только пришел требовать деньги с мертвого, он посмел обвинить ее отца в том, что он навлек чуму! Ее отца, который положил свою жизнь, пытаясь спасти других!
В ее ушах стоял тот самый, низкий шепот из-под гниющих листьев, который она слышала на кладбище. Теперь он звучал яснее, настойчивее, вкрадчивее.
«Нет, – пыталась противостоять ей другая часть ее сознания, слабая, угасающая. – Отец… он бы не одобрил. Он верил в логику, в закон…»
Этот внутренний диалог рвал ее на части. С одной стороны – холодная, прагматичная ярость, жаждавшая возмездия. С другой – призрачная тень отца, его заветы, его рациональный мир, который уже не мог защитить ни его, ни ее. И чем дольше она думала о наглой ухмылке Бартольда, тем тише становился голос отца, и тем громче, убедительнее звучал шепот из тьмы.
– Забудь, дитя, – сказала Аделина, поворачиваясь к ней. Ее лицо было усталым. – Собака лает, ветер носит. С такими не спорят.
– Нет, – тихо, но с такой силой ответила Марион, что Аделина вздрогнула. В ее глазах, обычно таких ясных, теперь бушевала буря. – Не носит. Он плюнул на его могилу. И я этого не оставлю. Он должен заплатить.
В ее голосе прозвучала не детская обида, а холодная, взрослая решимость. Аделина посмотрела на нее внимательнее, и в ее взгляде мелькнуло нечто похожее на тревогу. Она видела не просто гнев, а нечто более глубокое и опасное – трансформацию.
Марион повернулась и ушла в свою комнату-кладовку. Аделина не стала ее останавливать. Она лишь смотрела ей вслед, и бездонная печаль в ее глазах смешивалась с суровым пониманием. Она знала, что некоторые семена, однажды упав в благодатную почву, прорастают неизбежно.
Весь день Марион провела в странном, отрешенном состоянии. Она механически выполняла работу по дому, но ее мысли были заняты одним. Она лелеяла свою ярость, копила ее, как скупой рыцарь золото. Она вспоминала каждое слово Бартольда, его наглое, самодовольное лицо. И с каждым воспоминанием шепот в ее сознании становился настойчивее, превращаясь во внятный, членораздельный голос, диктующий план.