Максим Власов – Творя реальность (страница 10)

Она дрожит. Эта граница. Как поверхность воды, по которой прошла рябь. Раньше она была твёрдой — стеклянной, прозрачной, непроницаемой. Ты видел сквозь неё обе стороны: вот реальность, вот фантазия. Чётко, ясно, без путаницы.

Сейчас — рябь. Стороны смешиваются. Отражения накладываются друг на друга. Я не уверен, где заканчивается мой текст и начинается моя комната. Я не уверен, где заканчиваюсь я и начинается тот, кого я пишу.

Это должно пугать.

Странно, но — не пугает. Ощущение — как первый глоток воздуха после того, как долго был под водой. Резкое, холодное, болезненное — но живое. До дрожи в пальцах живое.

Я записываю в блокнот — в тот, бумажный, который лежит рядом с клавиатурой и в котором я делаю пометки, не предназначенные для текста, — записываю одну фразу. Медленно. Почерком, который стал корявым от бессонницы.

«Я не знаю, где кончается мир и начинаюсь я. Может быть, нигде. Может быть, это — одно и то же.»

Ставлю точку. Закрываю блокнот. Допиваю остатки чая — холодного, горького, с тем терпким привкусом, который бывает, когда чай заварен слишком крепко и слишком давно.

Щелчок-щелчок-щелчок.

Может быть — кран. Может быть — дождь. Может быть — сердце.

Может быть — кто-то пишет.

Я сохраняю файл. Двойной щелчок по иконке. «Файл сохранён.» Два слова на экране, которые ничего не значат для компьютера и всё значат для меня. Мой текст — существует. Он записан. Он материален — настолько, насколько может быть материальна последовательность нулей и единиц на жёстком диске. Он переживёт эту ночь. Он будет ждать меня завтра.

Завтра.

Слово, которое ещё вчера не имело значения. «Завтра» — это было продолжение «сегодня», копия, клон, ещё один день без смысла, без направления, без причины вставать.

Сейчас «завтра» — это продолжение текста. Следующая глава. Следующая мысль. Следующий шаг в сторону того, что я ещё не знаю, но чувствую. Как тепло за дверью, когда стоишь в холодном коридоре и протягиваешь руку к ручке.

Я не открыл дверь. Ещё нет. Я только почувствовал тепло.

Но этого — достаточно. Для сегодня. Для этой ночи. Для этих нескольких страниц, которые, может быть, — а может быть, и нет — написаны не только мной.

Экран гаснет. Комната — в темноте. Тени — на своих местах. Стук за стеной — затих. Или я перестал его слышать.

Тишина.

Да

Я прислушиваюсь.

Пока — ничего.

Но я научился ждать.

Глава 3. Зеркало

Третья ночь. Или третий день. Или третья эпоха — я перестал различать. Время превратилось в жидкость: оно больше не тикает, а течёт. Иногда быстро, как горный ручей, когда текст несёт меня и пальцы не успевают за мыслями. Иногда медленно, как мёд с ложки, когда я застреваю на одном слове и перебираю варианты, как ювелир — камни: этот? нет, тусклый. Этот? нет, слишком яркий. Этот? Может быть. Нет. Тоже нет.

Но я нашёл ритм.

Кофе — сигарета — три страницы — пауза — ходьба по комнате — кофе. Повторить. Повторить. Повторить. Как мантра. Как дыхание. Как тот маленький ритуал, которым монахи размечают день: утренняя молитва, послушание, дневная молитва, послушание, вечерняя молитва, сон. Только мой монастырь — однокомнатный, мой бог — мигающий курсор, а моя молитва — абзац текста, выстраданный между двумя чашками кофе.

Тело подстроилось. Это удивительно — как быстро организм перепрограммируется, если дать ему новый ритм. Три дня назад он жил по расписанию мира: есть, когда положено, спать, когда темно, просыпаться, когда светло. Сейчас он живёт по расписанию текста. Есть — когда дописал абзац. Спать — когда глаза отказываются фокусироваться. Просыпаться — когда очередная фраза вспыхивает в полудрёме и выталкивает на поверхность.

Телефон. Он лежит на краю стола — экраном вниз, как я его положил… когда? Вчера? Позавчера? Я помню это движение: рука берёт телефон, переворачивает, кладёт. Три секунды. Самый быстрый и самый дорогой жест за последние годы. Потому что этим жестом я отрезал себя от мира.

Уведомления накапливаются. Я знаю это, не глядя. Чувствую — как чувствуешь, что за дверью кто-то стоит, даже если не слышишь шагов. Там — сообщения. Пропущенные звонки. Может быть — тревога. «Ты куда пропал?» «Ты в порядке?» «Почему не отвечаешь?» А может быть, уже — раздражение. «Ну и ладно.» «Как хочешь.» «Я так и знала.»

Люди удивительно быстро проходят путь от беспокойства до обиды. Между «я волнуюсь за тебя» и «ну и чёрт с тобой» — иногда двадцать четыре часа. Иногда — двенадцать. Зависит от степени привязанности и запаса терпения. Терпение — вообще ресурс невозобновляемый, хотя почему-то все думают иначе. «Потерпи ещё немного.» «Будь терпеливее.» Откуда? Из какого месторождения добывать это терпение, когда оно кончилось, когда жила иссякла, когда скребёшь по дну и слышишь только скрежет металла по камню?

Экран блокировки телефона — я знаю, что он светится, когда приходит уведомление, — смотрит на меня из другого мира. Буквально. Этот плоский кусок стекла и микросхем — портал. Окно в ту реальность, из которой я сбежал. Стоит его перевернуть, разблокировать, открыть — и всё хлынет обратно. Голоса, требования, ожидания, роли. «Ты должен.» «Ты обещал.» «Ты нужен.» Особенно последнее. «Ты нужен» — самая красивая клетка из всех. Позолоченная, с бархатной обивкой. Попробуй выйти — и тебя назовут эгоистом. Бесчувственным. Предателем. Тем, кто «думает только о себе».

Ирония: я сижу здесь, в тёмной комнате, и думаю о себе. Действительно только о себе. И впервые за годы — это не эгоизм. Это — необходимость. Как кислородная маска в самолёте: «Сначала наденьте на себя, потом — на ребёнка.» Идиотская инструкция, если думать сердцем. Мудрейшая — если думать головой. Потому что мёртвый родитель — плохой спасатель.

Я не переворачиваю телефон. Оставляю его лежать. Лицом вниз, как игральную карту, которую боишься открыть.

Что-то странное происходит с текстом.

Нет, не «что-то». Я знаю, что. Просто боюсь сформулировать, потому что формулировка сделает это реальным, а реальное — придётся как-то переварить. Но ладно. Я же решил быть честным. Хотя бы на бумаге. Хотя бы перед пустым экраном, которому всё равно.

Вот: я пишу о своём персонаже — о писателе, который заперся в комнате, — и описываю самого себя.

Это не метафора. Я имею в виду буквально. Я начал создавать его как другого человека. Дал ему другие привычки, другой характер, другую боль. Он должен был быть старше меня, или моложе, или вообще другого пола — я ещё не решил, потому что в моей книге нет имён и биографий, есть только сознание. Но сознание ведь тоже должно быть другим, правда? Чужим. Незнакомым. Я — автор, он — персонаж. Между нами — граница. Я — управляю, он — подчиняется. Базовый договор между создателем и созданием. Первая заповедь литературы: ты — бог, он — глина. Лепи.

Так вот: глина лепит себя сама.

Я написал — мой персонаж «ставит чашку кофе на левый край стола, потому что правый занят книгами». Записал. Перечитал. Поднял глаза. Моя чашка стоит на левом краю стола. Правый — завален книгами. Точно так, как я написал. Совпадение? Может быть. Писатели часто используют окружение — это нормально, это даже рекомендуется в учебниках: «пишите о том, что видите, используйте сенсорные детали из своего опыта». Ничего странного. Профессиональный приём.

Но потом я написал — мой персонаж «встаёт, идёт к окну, останавливается на третьем шаге, потому что паркет скрипит и этот звук каждый раз вызывает в нём что-то вроде грустной нежности — как к старой собаке, которая хрипит, но не сдаётся». Записал. Перечитал. Встал. Пошёл к окну. Третий шаг — скрип. Тот самый. И — да. Да, что-то вроде грустной нежности. Как к старой собаке.

Я не планировал этого. Я не садился за стол с мыслью «опишу свою комнату, свои привычки, свои шаги». Я садился с мыслью: создам другого. Чужого. Непохожего. И вместо чужого — получил зеркало.

Текст создаёт зеркало.

Не я в нём отражаюсь — текст меня отражает. Без моего разрешения. Без моего ведома. Как если бы фотоаппарат, которым ты снимаешь пейзаж, вдруг сфотографировал тебя — через объектив, каким-то невозможным образом развернув оптику на сто восемьдесят градусов.

Знаете, что самое неприятное в зеркалах? Не то, что они показывают тебя некрасивым. Не мешки под глазами, не прыщи, не морщины, не то, как ты на самом деле выглядишь в этой рубашке [а ты в ней выглядишь именно так, как боялся, — нет, камера не прибавляет десять килограмм, это ты набрал десять килограмм, отожрался]. Нет. Самое неприятное — что зеркало показывает тебя без нарратива. Без истории, которую ты о себе рассказываешь. Без голоса за кадром, который говорит: «Да, вот он, замечательный человек, который просто немного устал, у которого сегодня не лучший день, но вообще-то он очень даже ничего.»

Зеркало молчит. Зеркало просто показывает. И ты стоишь перед ним, и голос за кадром замолкает, и ты видишь то, что видишь. Без фильтров. Без Инстаграма. Без «я просто плохо получаюсь на фото».

Мой текст — зеркало. Я смотрю в него и вижу себя — без нарратива. Без истории, которую я годами конструировал: «Я — вот такой. Я верю в то-то. Я делаю так-то. Я — умный. Или — страдающий. Или — ищущий. Или — особенный.» Текст не подтверждает ни одну из этих историй. Текст показывает: вот человек. Сидит в комнате. Не может спать. Пьёт кофе. Пишет слова. Боится выйти наружу. Не знает, кто он. Всё.