Максим Власов – Символ разума (страница 8)

На двенадцати элементах последовательность в уме начала неумолимо распадаться. Четвёртая и пятая фигуры постоянно менялись местами. Седьмая вообще выпадала из памяти, как расшатанный зуб. Юра физически чувствовал, как внутри головы что-то натягивается, словно гитарная струна, которая вот-вот с треском лопнет.

— Главное, не торопитесь, — подсказал Воронов откуда-то сбоку.

Юра закрыл глаза. Он попробовал представить эти фигуры не как абстрактные слова-названия, а как физические объекты. Круг — гладкий и тёплый. Треугольник — колючий. Квадрат — массивный, тяжёлый, плотно стоящий на поверхности. Ромб — неустойчивый, так и норовит завалиться набок. На какую-то секунду этот метод сработал. Он по памяти назвал двенадцать фигур. Тринадцатую всё-таки забыл.

— Достаточно. Идём дальше.

Дальше началось мысленное вращение. На экране появлялась сложная трёхмерная фигура — нечто вроде причудливо скрученной лестницы, у которой три пролёта торчали в совершенно разные стороны. Рядом предлагались четыре варианта этой же самой фигуры, но повёрнутой под другими углами. Требовалось выбрать, какой именно вариант полностью совпадает с оригиналом.

Юра напряжённо смотрел на экран. Его мозг по привычке пытался описать вращение фигуры словами: «Так, верхний пролёт уходит влево, значит, если повернуть всю конструкцию на девяносто градусов...» Но слова безнадёжно путались. Конструкция в воображении рассыпалась на части.

И тогда он сделал то, что делал всегда в те моменты, когда слова отказывались ему служить. Он живо представил, что держит эту непонятную фигуру в собственных руках. Представил, что она вырезана из дерева — тёплая, с приятными закруглёнными рёбрами. Его пальцы, лежащие на коленях, едва заметно шевельнулись, будто и впрямь обхватили невидимый предмет. И фигура послушно повернулась в уме. Плавно, легко, как настоящая деревяшка в живых ладонях.

— Второй вариант, — уверенно произнёс он.

— Верно. Дальше.

Следующая фигура оказалась ещё сложнее. У неё было уже четыре пролёта, причём один хитро загнут вниз. Юра снова мысленно взял её в руки — обхватил пальцами, покрутил. Пальцы на коленях опять рефлекторно дрогнули, повторяя движение.

— Третий.

— Верно.

В итоге он правильно ответил на одиннадцать вопросов из двенадцати. Когда на экране возникла последняя, самая запутанная головоломка с пятью пролётами и одним встроенным кольцом, Юра почувствовал, как его тело само собой подалось чуть вперёд. Напряжённые плечи опустились. Дыхание стало глубоким и ровным. Теперь он думал не словами, а тактильными ощущениями. И руки знали правильный ответ гораздо раньше, чем мозг успевал облечь его в речь.

За соседним столом Кирилл щёлкал мышкой с ровной, пугающе механической скоростью. Юра краем глаза видел, как аспирант расправляется с фигурой за фигурой, не задерживаясь ни на одной дольше трёх секунд. Лицо Кирилла при этом оставалось абсолютно неподвижным и даже слегка скучающим.

Затем начался тест на пересказ.

Воронов включил аудиозапись: спокойный мужской голос надиктовывал короткий, минуты на две, текст о том, как устроена система водоснабжения в старом городе. Юра внимательно слушал. Он всё понимал. Перед его внутренним взором тут же выстроилась чёткая схема: вот резервуар на высоком холме, вот трубы, идущие вниз, вот разветвление, вот давление воды.

Запись оборвалась. Воронов негромко скомандовал:

— А теперь перескажите всё своими словами. Мне. Вслух.

И вот тут всё рухнуло.

Юра открыл рот. Схема в его голове по-прежнему была яркой, объёмной, со всеми нужными трубами и вентилями. Но между этой идеальной картинкой и его речевым аппаратом пролегла непреодолимая пропасть. Слова, которые должны были описать схему, выстраивались в очередь на языке и тут же теряли всякий порядок.

Он попытался начать: «Значит, вода идёт сверху...» — и тут же запнулся. «То есть, резервуар стоит выше, и за счёт...» — снова мучительная запинка. «Система работает по принципу...» Его голос предательски дрогнул и стал тонким. Плечи снова поползли вверх, к ушам.

Воронов смотрел на него абсолютно спокойно, не выражая никаких эмоций, но сам факт этого пристального взгляда давил, как тяжёлая физическая ладонь, опущенная на грудь.

— Я... ну, там резервуар, и от него идут трубы... и давление создаётся самой высотой, а потом идёт разветвление на... на разные районы... и там стоят вентили, которые... которые всё это регулируют...

Он окончательно замолчал. В горле пересохло так, словно он проглотил песок. Схема в голове оставалась целой и невредимой. Но изо рта вырывались лишь жалкие, бессвязные обрывки.

Воронов молча кивнул и сделал какую-то пометку в своём блокноте. Он не произнёс ни «хорошо», ни «плохо». Просто записал результат.

— Идём дальше. Теперь я добавлю звуковые помехи.

Он включил стоящую на столе колонку. Из неё в ту же секунду полился густой белый шум — ровный, раздражающе шипящий, как звук ненастроенного телеканала. Поверх этого шипения тот же самый мужской голос начитывал уже новый текст. Юра отчаянно пытался вслушиваться. Шум агрессивно лез в уши, заполнял собой всё пространство между словами, и смысл текста моментально превращался в вязкую кашу. Ему удалось ухватить от силы три слова из десяти.

— Пересказывайте.

И Юра пересказал. Вернее, попытался это сделать. В этот раз вышло ещё хуже, чем в предыдущий. Назойливый шум не давал удержать в голове даже тонкую нить повествования. Хрупкие слова выскальзывали из памяти, словно мокрые камешки из ослабевших пальцев.

Воронов снова молча сделал пометку в блокноте. Юра краем глаза заметил, как за соседним столом Кирилл уже закончил свой тест на пересказ и расслабленно откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Его лицо выражало лёгкое, едва скрываемое нетерпение — с таким обычно ждут, пока слишком медленный лифт наконец доедет до нужного этажа.

Затем начался тест на зрительный контакт.

На экране стали появляться фотографии лиц. Самых разных. Мужских и женских, молодых и старых. Каждый человек на снимке смотрел прямо в объектив камеры. От Юры требовалось лишь одно: быстро сказать, куда именно направлен взгляд сфотографированного — влево, вправо, вверх, вниз или прямо на зрителя.

Казалось бы, всё просто. Даже примитивно.

Но на четвёртой фотографии Юра физически почувствовал, как его собственное тело среагировало гораздо раньше, чем успел подумать мозг. Плечи нервно дёрнулись. Шея инстинктивно втянулась. Дыхание перехватило где-то в верхней части груди. Сама фотография была совершенно заурядной — обычный мужчина в очках, смотрящий чуть вправо. Но сам факт этого чужого, пристального взгляда, направленного прямо на него, пусть даже с плоского экрана, моментально разбудил того самого внутреннего сторожа.

— Вправо, — произнёс Юра. Голос прозвучал глухо и сдавленно.

— Верно. Дальше.

Следующая фотография. И ещё одна. Внутренний сторож не унимался, сковывая плечи ледяным напряжением. Юра отвечал абсолютно правильно, но каждое новое чужое лицо стоило ему маленького, скрытого от глаз усилия, каждого нервного сглатывания. К двадцатой фотографии он чувствовал себя настолько вымотанным, будто весь день напролёт безостановочно общался с толпой незнакомцев.

Воронов всё это время внимательно наблюдал за ним. Но смотрел он не на экран монитора. Он смотрел на Юру. Следил за линией его напряжённых плеч, за сбившимся ритмом дыхания, за тем, как его пальцы судорожно сжимаются и разжимаются на коленях.

— Достаточно, — наконец сказал учёный. — Делаем перерыв на десять минут. Выйдите в коридор, попейте воды, просто подышите.

Юра вышел. Ноги предательски гудели. В ушах продолжал стоять тот самый назойливый белый шум, который недавно лился из колонки, хотя сама колонка уже давно молчала. Он добрёл до кулера, налил полный пластиковый стаканчик и жадно выпил. Тут же налил ещё один. Вода оказалась ледяной, и от её резкого холода неприятно заломило зубы.

Он устало прислонился спиной к стене. Этот лабораторный кафель был прохладным, и этот ровный холод, проступающий сквозь тонкую ткань рубашки, показался Юре почти спасительным. Плечи, наконец, с облегчением опустились. Невидимый сторож внутри чуть ослабил свою мёртвую хватку.

И в этот момент он услышал шаги. Лёгкие, быстрые, с тем особым, рваным ритмом, который бывает только у людей, идущих не навстречу кому-то, а сбегающих от кого-то.

Из-за поворота коридора показалась женщина. На вид ей было около тридцати: одета в безразмерный серый свитер и тёмные джинсы, под мышкой зажата плотная папка, на одном плече небрежно висит рюкзак. Волосы наспех собраны в растрёпанный узел. Лицо абсолютно без косметики, бледное, с теми характерными тёмными кругами под глазами, которые безошибочно выдают людей, сутками не спавших или слишком долго смотревших в яркий свет монитора.

Она целенаправленно шла к выходу. Юра вежливо посторонился, уступая дорогу. Женщина уже прошла мимо, но вдруг прямо на середине шага резко остановилась. Повернулась и посмотрела на него. Её взгляд скользнул по его шапочке-сетке, снова нелепо съехавшей на лоб. По прозрачному электродному гелю, который ещё не успел высохнуть на висках. По грязным уличным ботинкам и ссутуленным, напряжённым плечам.

— Первый раз? — спросила она. Её голос звучал ровно, чуть хрипловато, без малейшего намёка на интерес или сочувствие. Это была простая, сухая констатация факта.