Максим Власов – Символ разума (страница 6)

Он не сказал «как те, кто меня выкинул». Это было не нужно. Фраза уже давно жила в этой квартире, на этой кухне, осела на кафеле, въелась в клеёнку на столе. Все и так всё знали.

Юра стоял в носках на холодном полу и не спорил. Спор был бы абсолютно бессмысленным делом. Отец всё равно задавил бы его. Самое обидное было даже не слово «лох», его он уже много раз слышал. Обиднее всего было то, что отец оказался почти прав. Почти — потому что день это доказал. Совещалка. Пальцы на лекции, листавшие всякую ерунду в сети. Семь тысяч на халявщиков. Хлеб без запаха хлеба, который он покупал. Плечи, которые двигаются раньше, чем голова. Потолок, на который Сергей Викторович указал пальцем, говоря о его возможностях. Почти.

Мать тихо поставила кружку в комнате. Затем вышла на кухню.

— Андрей, положи книгу, — сказала она. Не «не надо на него кричать» и не «оставь сына в покое». Просто: «положи книгу». Контур её влияния, который постепенно сужался, теперь ограничивался такими короткими обрывками.

Отец перевёл взгляд на неё, затем с неё на сына, на мокрый край его куртки, на опущенные глаза. Затем он сделал короткое, по хозяйки уверенное движение и книга полетела на пол. Он сделал это без злобы, не со всего размаха бросил — как бросают в брак деталь, которая не соответствует требованиям. Просто выпустил её, как что-то абсолютно не имеющее ценности. Она упала. Угол книги загнулся. Штамп на обложке вспыхнул под лампой.

— Чтобы я больше этого не видел! — сказал он. — Иди работай, если умеешь что-то делать руками, то работай руками. Не забивай себе голову всякой ерундой. Голову, — он указал пальцем себе на висок, затем перевёл его на Юру, — тебе дана не для этого. Не позорься.

Он ушёл на кухню. Кружка с грохотом опустилась на стол. Телевизор на кухне стал говорить ещё громче. Кухня погрузилась в его торжество. Он на ней был главным. Дом был тем местом, где Андрей Орлов мог чувствовать себя на высоте. Где он был главным.

Юра смотрел на книгу. Он не спешил поднимать её с пола, потому что сторож в его плечах всё ещё продолжал удерживать её в руках. Спустя минуту на кухню вошла мать — с лицом человека, который решил спокойно и негромко поговорить о чае и о том, как все сегодня устали. Она пыталась хоть немного погасить этот семейный пожар, который на самом деле уже давно невозможно было потушить, потому что он превратился в единственную форму здешнего отопления.

Когда кухонная дверь за её спиной плотно закрылась, Юра наконец нагнулся и поднял книгу. Это был не бунт. Бунт всегда с кем-то спорит, а он ни с кем не спорил. Он просто поднял с пола осколки собственной жизни: загнутый угол переплёта, чужое карандашное «нет» на полях, серую обложку, в которой не содержалось готовых ответов, но таилось правильное право не отвечать на чужие вызовы. Его пальцы снова оказались намного умнее головы: они бережно разгладили замятую страницу — так, как аккуратно разглаживают гибкий провод, чтобы случайно не заломить медную жилу внутри.

В своей комнате — тесной, узкой, со старым шкафом, который, казалось, до сих пор помнил запах его школьных тетрадей, — Юра молча сел на кровать, даже не включая верхний свет. Он достал из кармана визитку. На лицевой стороне красовались герб и фамилия, а на обороте от руки было выведено: «чт, 18:00, вход со двора». До четверга оставалось ещё целое послезавтра. Для того чтобы прямо сейчас взять и кардинально измениться, это послезавтра наступало слишком быстро; а для того, чтобы спокойно выбросить его из головы и не думать об этом, — слишком далеко.

Он аккуратно вложил визитку в блокнот, прямо рядом со своим корявым вопросом про красный цвет. И тут же, не до конца понимая зачем, приписал снизу ещё одну строчку: «Плечи раньше головы».

Он посидел в темноте, прислушиваясь к тому, как сквозь тонкую стену отец снова спорит с телевизором — и, судя по всему, в этом споре неизменно побеждал. Затем перед глазами у него вдруг снова возник утренний пакет: как он привычно раздвинул его шуршащие края и глубоко вдохнул, но внутри так ничего и не оказалось. Этот запах не пришёл готовым файлом. Он просто не загрузился в системную память. Осталось лишь острое ощущение пустой внутренней дыры — маленькой, карманной, до боли привычной и уже полностью своей.

Тот самый глухой стыд, который с самого раннего утра казался лишь неизбывной прорехой в кармане, к ночи стал чуть более осознанным, точечным. Дело было вовсе не в привычном внутреннем «я плохой» — хотя это чувство, конечно же, никуда не делось, продолжая где-то глубоко внутри зудеть знакомым домашним шёпотом. Но рядом с ним проросла другая, новая мысль: у него просто нет самого рабочего инструмента для сборки. Проблема не в том, что прочитано мало страниц или прослушано мало лекций. Склад в голове есть, а вот механизма сборки нет. И его собственное тело узнало об этом страшном факте гораздо раньше, чем рот успел сформулировать его вслух.

От этого осознания Юра не стал ни умнее, ни счастливее, но зато его вина теперь обрела чёткие, осязаемые контуры.

За окном сырая, безликая осень уже полностью вступила в свои права, уходя в ночь без тени сожаления и даже не пытаясь притвориться чем-то иным. На подоконнике одиноко сохла брошенная перчатка. В животе неприятно, слабенько ныло — то ли от съеденной впопыхах дешёвой еды, то ли от пережитого за день эмоционального крушения. Юра лежал прямо в одежде поверх застеленной постели и прижимал книгу к груди, словно пытаясь согреть ею что-то внутри. Гул той далёкой библиотечной батареи всё ещё отзывался в его ладонях тонким, фантомным эхом. А книга давала что-то другое, какую-то надежду.

Он обязательно пойдёт туда. Его пригласили и он придёт.

Придёт не как человек, который решил продемонстрировать свои достижения и показать отцу, что он тоже чего-то стоит. Отец почти прав, и его мнение не изменить демонстрацией своей решимости. Юра пойдёт, потому что больше некуда девать этот стыд. Ему было стыдно от того, что он такой. И ему надо было что-то с этим делать. Он не помнит бабушку, которая была единственным человеком, который о нём искренне заботился, а вот стыд помнил, стыд не забывается.

Если ничего не выйдет, стыд останется, но хотя бы перестанет притворяться чем-то большим, чем он есть. Он перестанет быть частью характера. Наверное.

На кухне замолк телевизор. Отец тяжело покашлял и тоже замолчал, оставив после себя тяжёлую тишину, в которой уже не осталось никакой надежды на победу — только слепая, изнуряющая привычка вспоминать былые дни и вечно кого-то ругать. Мать предельно тихо опустила кружки в раковину. Юра закрыл глаза и в последний раз за день попытался мысленно вызвать тот самый ускользающий запах хлеба, который ассоциировался у него с радостными детскими годами. Но чуда не произошло.

Пальцы на серой обложке чуть сжались, словно он пытался вслепую замесить тесто из холодного картона и ночи. Вернуть запах таким образом не вышло, но сам жест уже состоялся. Маленький, ненужный, но свой.

За окном шумел ветер. Юра не заметил, как заснул.

Глава 2. Профиль пустого места

Четверг начался с того, что Юра трижды переложил визитку из одного кармана в другой.

Сначала она лежала в нагрудном, по соседству с проездным билетом. Затем перекочевала в джинсы, поскольку нагрудный карман некрасиво оттопыривался, из-за чего Юра выглядел нелепо. Потом отправилась обратно, потому что в джинсах карточка нещадно мялась о связку ключей. В итоге он сунул её во внутренний карман куртки, поближе к телу, и благополучно забыл о ней до самой остановки.

Маршрутка привычно тряслась на пересечении трамвайных путей. За окном проплывал знакомый город, но сегодня Юра смотрел на него иначе — взглядом человека, у которого в кармане лежит приглашение туда, где ему, возможно, наконец объяснят, почему его собственная голова работает через пень-колоду. Он старался не строить никаких прогнозов. Точнее, всё-таки строил, но тут же ловил себя на этом и мысленно одёргивал, как одёргивают руку от раскалённой конфорки. Ожидания — это ситуация, когда ты заранее знаешь форму ответа. Юра же не знал даже формы вопроса.

Он вышел на две остановки раньше положенного. Просто для того, чтобы немного пройтись. Осень за какие-то четыре дня успела перейти в ту свою стадию, когда листья уже не опадают, а лежат под ногами влажным, плотно слежавшимся ковром. Они пахли не гнилью, а чем-то железистым — словно старая медная монета, которую положили на язык. Воздух стоял густой и холодный, отчего каждый вдох ощущался как глоток ледяной воды из-под крана — с характерным привкусом водопроводных труб.

Нужный институт прятался в глубине, за парой извилистых поворотов в лабиринте дворов. Его встречал не парадный фасад с массивными колоннами, а тыльная сторона здания: облезлая штукатурка, ржавая пожарная лестница и тяжёлая дверь с кодовым замком, прямо на котором кто-то нарисовал маркером стрелку с короткой подписью «сюда». Юра в нерешительности постоял перед входом, переминаясь с ноги на ногу. Из-за угла тянуло знакомым запахом общепита — пережаренным подсолнечным маслом и разваренной капустой.

Он набрал код. Дверь громко щёлкнула и поддалась с тем особым, тугим сопротивлением, которое всегда бывает у створок, явно не рассчитанных на частое использование.