Максим Власов – Разговор с дьяволом (страница 6)

Инструментальная редукция. Жертвы последовательно переводятся в категорию «то, что мешало» или «то, что видело». Не люди с историей, с детьми, с жизнью — а элементы ситуации. Людмила стала «проблемой полного решения» не потому что он её ненавидел, а потому что попала в периметр задачи.

Логическое обрамление. Каждое действие объясняется через причинно-следственную цепочку, которая внутри своей системы безупречна: долг → напряжение → невозможность разрешения → устранение источника. Логика не нарушена нигде. Нарушена только исходная посылка: что люди — это не элементы уравнения.

Отсутствие морального регистра как защита. Это самое сложное для описания. Обычно защитные механизмы — это активные процессы: вытеснение, проекция, рационализация. Здесь — пассивное. Моральный регистр не вытесняется. Он просто не включается. Нет того, от чего защищаться.

Единственная зона, где защита активна: дети. Здесь субъект закрывается — не агрессивно, но твёрдо. «Это отдельно». Вероятно, это единственная область, где произошедшее не поддаётся инструментальной обработке. Где задача нарушает собственную логику.

VI. Контрперенос специалиста

Личные рабочие заметки. М.А. Серов. Не для включения в официальное заключение.

Первый час беседы я работал в стандартном режиме. Отслеживал речь, фиксировал паузы, строил следующий вопрос на основе предыдущего ответа. Всё шло как обычно.

Примерно на сорок пятой минуте — когда он сказал про Людмилу «неудобно получилось» — я заметил у себя нечто неожиданное: раздражение. Не профессиональное, не контролируемое. Обычное, тупое раздражение. Как бывает, когда человек говорит что-то настолько не то, что хочется его перебить.

Я не перебил. Записал слово и пошёл дальше.

Но раздражение осталось. И я потом разбирался, откуда оно.

Думаю, вот откуда: я привык к тому, что люди, совершившие подобное, что-то скрывают. Лгут, уклоняются, конструируют, защищаются. В этом есть своя логика — и с ней можно работать. Ложь предполагает знание правды. Защита предполагает то, от чего защищаются.

Здесь не было ни того, ни другого.

И это выбивало почву из-под ног привычнее, чем любая агрессия.

Около пятидесятой минуты я поймал себя на том, что задаю следующий вопрос в его системе координат — уточняю детали «ситуации», словно принял его фрейм. Вовремя остановился, переформулировал. Но это был знак.

На вопросе о детях — двадцать две секунды молчания — я почувствовал нечто, что не сразу опознал. Потом понял: облегчение. Я почувствовал облегчение от того, что где-то внутри у него есть трещина. Что дети пробивают его сознание туда, куда ничто другое не доходит.

Это облегчение было профессионально нечестным. Потому что трещина в его логике не возвращает Людмилу. Не возвращает жену. Не возвращает тестя.

Но я почувствовал его.

И ещё одно. В самом конце, когда он сказал «а что не так» на вопрос о том, что он переделал бы «аккуратнее», — у меня не было слов. Не потому что я растерялся. Потому что слова из моего обычного словаря не попадали в то место, куда нужно было попасть.

Мне захотелось сказать что-то простое. Не профессиональное.

Я не сказал.

Протокол закрыл в 16:35.

В 16:40 вышел на улицу. Постоял. Закурил — хотя бросил три года назад.

VII. Аналитическое резюме

Ведущий механизм: инструментальная редукция человека к элементу ситуации.

Это не психопатия в классическом, клинически строгом смысле — хотя поверхностно может восприниматься именно так. Классическая психопатия предполагает активную эксплуатацию других, манипулятивность, грандиозность, часто — удовольствие от нарушения правил. Ничего из этого здесь нет.

Здесь — другое. Назовём это функциональной аннигиляцией субъектности другого: состояние, при котором другой человек не вытесняется, не обесценивается, не ненавидится — просто не переживается как внутренне реальный. Он существует как элемент внешней среды. С элементами среды можно взаимодействовать, их можно устранять, если они мешают — без злобы, без удовольствия, без конфликта.

Эмоциональная организация:

Аффект не диссоциирован — он просто беден. Это конституциональная особенность, а не результат защитного вытеснения. Он не «отключает» чувства перед тем, как действовать. Чувств, которые нужно было бы отключать, не было.

Единственное исключение — дети. Эта область не поддаётся инструментальной обработке. Здесь аффект есть, и субъект закрывает тему — единственный раз за всю беседу. Вероятная интерпретация: дети — это единственный объект привязанности, который был реальным для него в полном смысле. Всё остальное — жена, тесть, свояченица — существовало в иной категории.

Мотивация:

Не ненависть. Не месть. Не удовольствие. Не страх в аффективном смысле.

Мотивация — устранение помехи. Долг был помехой нормальному функционированию. Люди, связанные с долгом, стали периметром помехи. Устранение периметра — решение задачи.

Это не метафора и не художественный приём. Это буквальное описание его внутренней логики — той, которую он сам воспроизвёл в разговоре, не понимая, насколько она обнажает суть.

Отношение к жертвам:

Дифференцировано по степени «релевантности» для задачи:

тесть — источник проблемы;

жена — вероятный свидетель с предсказуемым поведением [«принципиальная»];

Людмила — «оказалась рядом».

Людмила, которую он знал двадцать лет, стала элементом ситуации не потому что он её ненавидел, а потому что она оказалась в периметре в момент, когда периметр был определён.

Отсутствие раскаяния:

Не защитное вытеснение. Отсутствие субстрата, на котором раскаяние могло бы вырасти. Раскаяние требует: переживание другого как реального → осознание, что ты причинил ему вред → аффективный отклик на это. Первый элемент цепочки отсутствует. Остальные не запускаются.

При этом — когнитивное понимание нормы сохранено. Он знает, что «должно быть жаль». Он искал это чувство. Не нашёл.

Это разрыв между знанием нормы и способностью её переживать — один из самых точных маркеров той формы аморальности, которая не является ни безумием, ни злым умыслом в привычном смысле.

Прогноз:

Субъект не опасен в ситуациях, где нет «помехи». Он не агрессивен структурно. Но его опасность не в агрессии — в логике. В том, что при наличии задачи и человека в периметре задачи — порог, который останавливает большинство людей, у него не активируется.

VIII. Философская маргиналия

Иммануил Кант сформулировал это в 1785 году — в «Основах метафизики нравственности». Второй формулой категорического императива: поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своём лице, и в лице всякого другого также как к цели, и никогда не относился бы к нему только как к средству.

Эта формула стала фундаментом западной этики. На неё ссылаются в судах. Её преподают в университетах. Её цитируют в речах о правах человека.

И она предполагает нечто, что кажется самоочевидным, пока не встретишь человека, у которого этого нет: она предполагает, что другой человек переживается как внутренне реальный. Что за его лицом — не просто лицо, а что-то, что откликается на твоё действие. Что его боль — реальна, его жизнь — реальна, его будущее — реально.

Кант называл это достоинством — тем, что не имеет цены и не может быть обменяно ни на что.

Субъект 014-А не нарушил кантовский принцип.

Он его не имел.

Это принципиальное различие. Нарушение предполагает знание правила и отказ от него — в порыве, из корысти, из слабости. Это — человеческое. Это лечится, наказывается, осуждается, и весь аппарат морали настроен именно на это.

Но что происходит, когда правило не нарушено — а просто не присутствует? Когда другой человек с самого начала не занимает того места в сознании, где Кант предполагал его увидеть?

Тогда весь этот аппарат — суд, мораль, осуждение, раскаяние — работает вхолостую. Обращается к инстанции, которой нет.

Есть соблазн сказать, что субъект 014-А — исключение. Патология. Статистическая погрешность. Человек, у которого что-то сломано — и именно поэтому он сделал то, что сделал.

Это частично правда. Его эмоциональная организация — редкость.

Но редкость не в том, в чём кажется.

Редкость — в степени. Не в самом явлении.

Потому что способность переводить другого человека из субъекта в элемент ситуации — это не уникальный дефект. Это функция, которая в той или иной мере присутствует в каждом сознании. Мы делаем это с незнакомцами в пробке. С людьми, которых не видим, принимая решения. С теми, кто «не наши». С теми, кто мешает.

Обычно — в маленьких дозах. Обычно — останавливаемся. Обычно — что-то активируется раньше, чем дело заходит далеко.

У субъекта 014-А это «что-то» не активировалось.

Вопрос не в том, что именно сломалось у него.

Вопрос в том, что именно работает у нас — и почему мы так редко знаем, что именно.

Людмила Игоревна К., учитель математики, мать двоих детей, приехала к сестре на выходные.