Максим Власов – Разговор с дьяволом (страница 1)

Разговор с дьяволом

Пролог. Вход в отсек

Меня предупредили, что он не будет говорить.

Это был не прогноз — это была формулировка из сопроводительного документа, составленного тремя специалистами за восемь месяцев до нашей встречи. Документ занимал сорок две страницы. На сорок второй, в разделе «Рекомендации по дальнейшей работе», стояло одно предложение:

Продуктивный контакт представляется маловероятным.

Я прочитал это трижды. Не потому что не понял — потому что хотел запомнить точно, чем именно я пренебрёг, когда всё равно попросил разрешения войти.

Блок усиленной изоляции находился в северном крыле. Коридор туда шёл под небольшим уклоном вниз — не физически, не измеримо, но ощущение снижения было. Может быть, это был свет: под потолком через равные промежутки висели лампы дневного типа, и каждая следующая казалась чуть тусклее предыдущей. Может быть, это был звук: он не исчезал, он становился другим — плотнее, без отражений, как будто стены начинали поглощать вместо того, чтобы отдавать.

Охранник шёл впереди. Не говорил ничего.

Я нёс с собой папку, диктофон и блокнот. Стандартный набор. Я брал его на каждую первую встречу двадцать два года подряд, и папка успела смениться трижды, диктофон четырежды, блокнот — не считал. Что-то в этом наборе работало как якорь. Не защита — якорь. Способ напомнить себе, кто здесь специалист.

Охранник остановился у двери. Дверь была металлической, выкрашенной в серо-зелёный цвет, который в учреждениях такого типа, кажется, не менялся с советских времён. Он посмотрел на меня без особого выражения.

— Пятнадцать минут, — сказал он.

— Час, — ответил я. — В постановлении указан час.

— Пятнадцать минут вам хватит, — сказал он.

И открыл дверь.

Первое, что я зафиксировал: он уже смотрел на меня.

Не повернулся, когда я вошёл. Не поднял голову. Просто смотрел — как будто знал заранее, с какой стороны я появлюсь, в какую секунду, с каким выражением лица. Он сидел за столом, руки лежали перед ним на поверхности — спокойно, симметрично, почти демонстративно открыто. Человек, которому нечего скрывать не потому, что он честен, а потому что ему не нужно скрывать.

Я сел напротив.

Достал блокнот. Положил диктофон.

Он посмотрел на диктофон. Потом на меня. Ничего не сказал.

Я представился. Назвал своё имя, должность, основание для встречи. Это была процедура — не для него, для записи. Он, очевидно, знал всё это лучше меня.

Он молчал.

Я открыл папку. Начал с нейтрального: как он себя чувствует, есть ли жалобы на условия содержания, нет ли проблем со здоровьем.

Он молчал.

Я не торопил. В работе с такими субъектами молчание — это тоже данные. Молчание агрессивное отличается от молчания выжидающего, выжидающее — от молчания пустого, пустое — от молчания намеренного. Его молчание было другим. В нём не было ни напряжения, ни демонстрации, ни скуки, ни расчёта — во всяком случае, ничего из того, что я умел читать.

Оно было просто молчанием.

Я перешёл к делу. Кратко, без нажима, обозначил темы, которые планировал затронуть. Говорил около четырёх минут. Он смотрел на меня всё это время — ровно, без смены точки фокуса, как смотрят на что-то, что нужно понять, но торопиться незачем.

Когда я замолчал, прошло несколько секунд.

Потом он сказал:

— Вы принесли блокнот.

— Да.

— Вы в него ещё не писали.

— Нет.

— Почему?

Я подумал. Это был хороший вопрос — не в смысле глубины, а в смысле точности. Я действительно ещё не писал. Обычно я делал первые пометки сразу, автоматически, как только садился. Сейчас нет.

— Не знаю, — сказал я. Это была правда.

Он слегка кивнул. Как будто это был правильный ответ.

Снова молчание. Но теперь оно было другим — не закрытым, а чем-то вроде паузы между двумя предложениями.

— Сколько у вас было таких бесед? — спросил он.

— Много.

— Сколько?

— Больше трёхсот.

Он обдумал это.

— И вы каждый раз приходили с блокнотом.

— Да.

— И каждый раз писали.

— Как правило.

— Но не сегодня.

Я не ответил. Он не ждал ответа.

Следующие двадцать минут он не говорил почти ничего. Односложные ответы на прямые вопросы. Иногда — тишина вместо ответа. Иногда — взгляд, который я затруднился бы описать профессиональным языком, хотя именно это и является моей профессией.

За двадцать два года работы я научился не заполнять паузы. Научился ждать. Научился доверять тишине как инструменту — потому что большинство людей не выдерживают её и начинают говорить: оправдываться, объяснять, нападать, флиртовать с собственной значимостью.

Он не делал ничего из этого.

Он просто был в комнате. С полным, не демонстративным, совершенно спокойным присутствием человека, которому некуда торопиться не потому что у него нет дел, а потому что он давно перестал делить время на важное и неважное.

Я поймал себя на мысли, что не знаю, кто здесь проводит беседу.

За пять минут до конца отведённого времени он произнёс первую длинную фразу.

Не резко. Не с паузой для эффекта. Просто — как человек, который наконец решил сказать то, что думал с начала.

— Вы ведёте эту работу давно, — сказал он. — Вы хорошо в ней разбираетесь. Это видно.

Я ждал.

— Но я хочу вам кое-что сказать. Не как наблюдение о вас лично. Как наблюдение вообще.

— Говорите.

Он посмотрел на мои руки. Потом — на блокнот. Потом — на меня.

— Люди, которые занимаются такой работой, как ваша, — сказал он, — обычно говорят себе одно и то же. Что они пришли разобраться. Понять. Составить картину. Помочь следствию, науке, практике. Это правда — они действительно пришли за этим.

Пауза.

— Но есть кое-что ещё. Что-то, что они себе не говорят. Или говорят — но не так громко.

— И что это? — спросил я.

Он не торопился.