Максим Виноградов – Симптомы Бессмертия (страница 19)
– Да-да, все правильно. Когда-то считали меня лучшим. Уважали. До тех пор, пока не посмел сказать слово поперек.
– Ну, тогда вам, должно быть, далеко за сотню?
– Сто семьдесят пять, если быть точным, – не моргнув глазом, поправил дед.
– Интересно получается, – кривая ухмылка поселилась на губах помимо воли, – Предводитель доноров не только сам не донор. Но и – кто бы мог подумать? – долгоживущий! Попахивает абсурдом, не находите?
– Пути господни неисповедимы, – философски заметил старик, – Не торопись судить, парень, пока не видишь всей картины. К тому же, времена моей долгой жизни в прошлом. Скоро я умру, как и надлежит любому человеку. Для всего есть свое время. Для молодости. Для жизни. И даже для смерти.
Он замолчал, словно ожидая ответной реплики. Хитрый проницательный взгляд буквально ощупывал каждый сантиметр моей персоны. Не слишком приятное ощущение. Впрочем, мне не привыкать. И молчать я тоже умею. Во всяком случае, помогать Брунелю прервать молчание не собирался.
– Майк, что ты знаешь о долгоживущих? – спросил дед, наигравшись в гляделки.
Тут он, признаюсь, меня удивил. Зашел с неожиданной стороны.
– То же, что и все, – фыркнул в ответ, – Общедоступные данные.
– А слышал ли ты, что на заре своего появления долгоживущие были вне закона? – ехидно ухмыльнулся старик, – И довольно долгое время! Общество сопротивлялось… как сопротивляется всему новому.
Настала моя очередь прожигать собеседника взглядом. Дед только еще больше разулыбался.
– Нет, мальчик, я не застал те времена, родился гораздо позже. Но наслышан, наслышан… от очевидцев. Были люди в то время! Первых лонгеров чуть ли не за чудовищ считали. Едва не линчевали. А знаешь, чем все кончилось?
– Чем?
– Правлением старины Рузвельта. Он ведь в те годы был на пике своего президентства. Чего, конечно, не скажешь о здоровье – едва за жизнь цеплялся. И вот, представляешь – в один день выходит к журналистам, словно заново родившись! Молодой, свежий, энергичный, пышущий энтузиазмом! Со всем накопленным опытом и интеллектом! Ох и задал он тогда трепку Советам! – дед задумчиво посмаковал воспоминания, – И тут – как плотину прорвало. Все лидеры мировых держав один за другим использовали имплементатор. Потому что стало ясно – работает. И за ним – будущее!
– А люди?
– Что люди? – удивленно переспросил Брунель, – Едва за дело взялись политики да богатеи, как процедуру тотчас легализовали. Обосновали со всех сторон: и морально, и религиозно, и рационально. А уж законодательно так оформили – не подкопаешься! А противников заткнули со всей жестокостью, будто и не было их.
– Впервые слышу о подобном.
– Еще бы, парень! Кто же в здравом уме захочет распространять такой компромат? Тем более, что наиболее влиятельные участники тех событий до сих пор живут и здравствуют. Об этом в учебниках не напишут… Вернее, нет уж тех учебников. Честные Бунты и Великое Успокоение – будто и не было ничего.
– Хотите сказать…
– Да не хочу, а так прямо и говорю: вымарано, вычищено! Историю пишут победители, Майк. Вот они ее и переписали. Так, как самим выгодно.
Брунель расхохотался стариковским кашляющим смехом, напоминающим воронье карканье. Я в услышанном ничего смешного не увидел.
– Знаешь, что самое забавное, Майк? – отдышавшись, продолжил дед, – Они же сами себе создали ад. Причем здесь, на земле. Вечный страх смерти, патологическая боязнь несчастных случаев. Представляешь? Если жизнь не ограничена по времени? И умереть ты можешь только насильственной смертью или в катастрофе?
На минуту замолчав, старик наполнил стакан из графина и напился. Струйка воды нечаянно стекла по подбородку, словно слюна у припадочного.
– А выгорание? Не слыхал о таком? – Брунель опять пошел в наступление, – Говорят, к двумстам годам до десяти процентов долгоживущих кукухой повреждаются. В той или иной степени. Не по медицинским показаниям, нет – с этим, как раз, все в порядке. Просто от скуки. От того, что надоедает видеть одно и то же год за годом. Постоянный эмоциональный и сенсорный голод. Как результат – апатия, депрессия, моральное разложение и угасание.
– Не верю, – покачал головой.
– Ты молодой, тебе не понять, – хихикнул дед, – А между тем, к тремстам доля свихнувшихся доходит до двадцати пяти процентов. Многовато, не находишь? А что дальше? Пес его знает! Более поздней статистики, сам понимаешь, не много.
– И конечно власти скрывают, – я вложил во фразу весь имеющийся сарказм.
– Само собой, – старик и глазом не моргнул, – Они-то же не дураки!
– Ну-ну…
– Ба! Фома неверующий! – Брунель в сердцах хлопнул себя по худым ляжкам, – Да за примерами и ходить далеко не нужно. Не подскажешь, где наш великий Альберт Эйнштейн, спасением которого так гордятся пропагандисты?
– В Австрии, вероятно?
– Ага! Только вот последние полста лет его держат на жестких антидепрессантах. А на публику выпускают, только вколов дозу веселящего алкалоида. Как тебе такой «гений»?
– Трудно сказать. Я не слежу за наукой.
– Зря, Майк. Очень зря, – насупился старец, – Иначе понимал бы, что весь хваленый распиаренный «прогресс» как раз-таки с появлением долгоживущих и остановился!
– Как это?
– А вот сам подумай. Раньше ведь как было: старики уходят, молодежь привносит что-то новое. Каждое поколение делает свой вклад. А теперь? Прослойка «гениев» живет вечно, не давая дорогу никаким открытиям. Да и зачем? К чему изменения, если и так все хорошо? Знаешь, почему в густом старом лесу молодым деревцам не выжить? Не хватает солнца и воздуха. Выиграть борьбу за ресурсы нет никаких шансов.
– Преувеличение…
– Ой ли? Ну, назови мне хоть одного современного гения. Ученого с мировым именем. Да такого, чтобы только первую жизнь проживал, без омоложения. Никак?
– Я же говорю, не слежу за наукой.
– Ну а какое-нибудь изобретение? Что-нибудь принципиально новое, монументальное? Можешь вспомнить хоть какое-то проявление «прогресса»?
Вопрос заставил всерьез задуматься. Умел этот Брунель поставить в тупик. Тем более, что спорщик из меня не слишком умелый.
– Ядерная энергия? – сделал неуверенную попытку.
– Ха! Да эй уже сто лет в обед! – дед пренебрежительно махнул рукой, – Вернее, почти две сотни. И занималась то вся та же старая гвардия: Эйнштейн, Бор, Фейнман. Никого из новичков.
– Тем не менее…
– Чушь! Полнейшая! – безжалостно отрезал Брунель, – Ну придумало человечество ядерный реактор. Ну – модернизировало. Штампуем поезда с ядерной установкой, дирижабли… Что дальше? Мирный атом в каждый дом?
– Почему нет?
– Да потому что это не прогресс, Майк! Вернее – горизонтальный прогресс. Мы – человечество – топчемся на одной плоскости! Бесконечно расширяем и тиражируем то, что и так давно известно. Но нужно понимать, что это дорога в никуда. Тысчонку-другую еще побарахтаемся… И все. Мыльный пузырь лопнет. С предсказуемыми последствиями.
Глубоко вздохнув, я постарался собрать мысли в кулак. Напор и словоохотливость собеседника ошеломляли. И подавляли.
– Все это недоказуемо, – выдал свой вердикт, – Хоть и звучит весьма складно.
Брунель прижег злобным взглядом. Как это, мол, так – недоказуемо? Разве можно ему – Брунелю – не доверять на слово?
– Допустим, – мрачно проскрипел старик, – Отбросим научные изыскания, в которых ты, прямо скажем, не силен… Есть и другая сторона проблемы. Этическая. Насколько допустимо забирать жизнь одного человека ради продолжения жизни другого?
Пожал плечами. Как по мне – вопрос риторический. Человечество давно сделало выбор. И ни мое, ни чье другое мнение ничего не изменит.
– В развлекательных книжонках есть такие твари – «вампиры», – Брунель показательно скривился.
– Знаю.
– Вампиры должны убивать. Пить кровь своих жертв, чтобы жить.
– Я в курсе.
– Так вот, долгоживущие – ничем не лучше! Даже хуже. Вампиры, хотя бы боятся солнечного света и серебра. А наши – ничего! Внешне – те же люди. Только с гнильцой внутри.
На этот раз рассмеяться пришлось мне. Еще бы! Кто бы мог подумать: меня – известного ненавистника лонгеров – убеждают в их звериной натуре!
– Не нужно душещипательных сравнений, – скривил губы в ехидной гримасе, – Я и сам достаточно повидал…
– Достаточно? – Брунель мрачно насупился, – А ты хоть раз видел, что случается с донором
Я вздрогнул. Не то чтобы никогда об этом не задумывался. Просто сама мысль была… противной. Скользкой, склизкой, табуированной. О таком стараешься лишний раз не то что не упоминать, но даже внимание не заострять. Словно это нечто постыдное…
– Молчишь? Я тебе расскажу, – голос собеседника стал невероятно зычным, пронизывающим, – Когда имплементация завершается, и счастливый долгоживущий отправляется восвояси, искрясь энергией и эмоциями, как новогодняя елка, по другую сторону прибора остается… Жалкий эрзац человека. До крайности изнеможденное, изъеденное тленом и язвами тело. Наполовину истлевшее, наполовину сгнившее. Нелицеприятное, тошнотворное зрелище. И оно – это тело – иногда, очень редко, может еще быть живым, – постепенно Брунель опустился до зловещего шепота, – Знаешь, что делают в таком случае?
Я не знал. И гадать совершенно не хотелось.
– А ничего, – мстительно закончил старик, – Просто оставляют полежать… минут пять. Дольше никто не выдерживает. Бедолага умирает от невероятного истощения и слабости. Останки просто сгребают в урну. Как кухонные отходы. И… все.