Максим Цветков – Колизей 1. Боль титана (страница 28)
Прочитав и осознав, что меня не обманули, что это – всего лишь условия Вызова, а МиссТи жива и находится в этом же мире, я воспрял и крикнул Птыца.
Решив не разочаровываться раньше времени, я вспомнил об Энвэ Храброе Сердце. Мне подумалось, что этот малый не должен уж отказать мне в просьбе связаться с моей напарницей и выяснить, где она. И я позвал Грымза.
Стоя у края обрыва, я выкрикивал в никуда свои проклятия, но вечные волны, яростно разбивавшиеся о чёрный столбчатый камень берега и вновь восстававшие на приступ, заглушали мой отчаянный крик.
Море. Море – в обе стороны. Что справа, что слева, сколько хватает глаз, черная вертикаль скалистого берега обрывается стометровой неприступной громадой в пенную ледяную пучину. За спиной – пустое безжизненное ровное как стол выветренное до стерильности плато. Вот и вся альтернатива. И, что бы я ни выбрал, ледяной мокрый ветер, рвущийся с моря вглубь материка… хотя, может быть, это и остров вовсе.
Обрыв манил и звал простотой выбора, лёгким решением. Я отшатнулся, сморгнул морок и направился прочь так, чтобы ветер дул в спину. Это оказалось не только единственной альтернативой путешествию вдоль обрыва, на многие и многие километры пустынного и не дававшего шанса на решение даже насущных вопросов. Подставить ветру спину было наименее мучительным способом скоротать вечность в стылом аду, так что мы с Духом подгоняемые ледяными порывами, голодом и жаждой отправились прочь от моря.
Мне мнилось найти лес. Я мечтал о лесе! Во-первых, лес – это костёр, во-вторых – звери, птицы, ягоды, грибы и, может быть, люди. Ну и в-третьих, лес – родная среда охотницы, а о ней я думал неотступно.
Шли до ночи. С темнотой на мир опустился настолько нестерпимый холод, что нам пришлось, забившись под небольшую кочку и свернувшись в меховой утробе дорожного плаща, на несколько бесконечных часов провалиться в тяжёлое вязкое забытие.
По первому жиденькому свету невыспавшиеся, голодные, и вымотанные, мы продолжили поиски выхода, но нашли только разочарование. Сначала земля под ногами стала забирать к небу, потом ветер сменился и взялся дуть в лицо, а путь наш пошёл под уклон.
Ещё одну невыносимую ночёвку спустя мы снова вышли к обрыву над морем. Здесь берег не был так высок, всего метров пятнадцать-двадцать, и я даже лёг на край, осмотреть отвесную, уходящую в море стену – все тот же черный столбчатый камень без малейших следов жизни. Сделав вывод, что мы на мысу, я принял решение подняться на гребень и двинуться-таки к большой земле.
На верхней точке рельефа ветер дул и с боков, и сзади, так что мы выбрали ту сторону, где напор показался слабее и двинулись, если и не к цели, то хотя бы в единственном возможном направлении, пока еще, вроде бы, ведущем прочь от полной безысходности.
Третья ночь застала нас в неглубоком ущелье, скорее даже трещине в каменном теле этого мёртвого клочка суши. Она располосовала мысу хребет повдоль, так что на дне, на глубине в пару метров, куда я накидал безжалостно нарубленные мечом чахлые деревца, было относительно тепло, и уж, во всяком случае, безветренно.
Есть хотелось безумно, я кроил Очки Истины, как мог, питая наши тела, но так или иначе за четверо суток мы съели уже почти две тысячи – половину нашего скудного запаса.
Пытаясь отгородиться от вездесущего ветра с его выматывающей душу сыростью, я впервые достал из небытия свой щит. Даже успел забыть про него, а здесь при мысли защититься от ветра, вспомнил ясно и естественно. Будто бы тот сам попросился наружу. Он оказался огромен – мне по грудь, заострённый к низу тяжёлый лист неестественно тёплого металла.
Щит стал чем-то вроде крыши нашего убогого убежища, а на утро я обратил внимание что металл его за ночь изрядно нагрелся. Он стал гораздо и гораздо теплее. На внутренней стороне имелась единственная ручка – кожаная петля, я продел в нее левое предплечье и охнул. Петля стиснула руку и тысячи игл впились в мою кожу.
Я задумался. Сотня сейчас для нас – это несколько часов движения, но в Колизее ничто не происходит случайно. Я это знаю, я это чувствую. Система способна по-доброму шутить со мной, она не жестока, она просто безжалостна, а это совсем разные вещи.
– Да, произвести!
Рука онемела, заледенела, в глазах померкло чуть затеплившееся сквозь густой свинец низких туч утро, а затем я стал видеть мир с четырехметровой высоты.
Снять?! Да вот уж нет уж! Я подхватил ошеломлённого Духа и помчался гигантскими скачками в намеченном ещё вчера направлении. Переложив псёнка на сгиб левой занятой щитом руки, в правую я призвал меч, чтобы поделиться с ним восторгом. И тогда вдруг он сделал открытие – стал стучать в щит, наливаясь багрянцем. А щит взялся гулко отзываться, словно огромный нефтеналивной танк на берегу Волги, какие стояли тут и там, в моем первом детстве. От этого гула и звона моё сердце возликовало, я запел-заревел бравурный рубленный мотив в такт шагов и совместного грохота оружия. Живого оружия!
Дух стал подвывать нам весело и отчаянно, ветер все также упирался в спину, но теперь он не был тем выматывающим, вытягивающим силу тираном пустоши, ветер стал горяч и игрив, заставляя кровь яростно пульсировать в теле. Ветер был другом и попутчиком, он окрылял, а я летел гигантскими скачками на плечах его, наша песня разносилась вокруг, оглашая эти сирые берега ликованием жизни!
Не знаю, сколько длилось это чудесное шествие. Очнулся я от нестерпимого холода, боли и жалобного песьего плача. Вокруг царили ночь и гибель, я лежал ничком, щенок свернулся подо мной, трясся и скулил от холода и отчаяния. Все тело нестерпимо ломило, как после первой за долгие годы интенсивной тренировки.
Меч лежал метрах в пяти дальше по ходу внезапно оборвавшегося движения. Я нашёл его лишь по тусклому еле различимому свечению. Стоило коснуться рукояти, как клинок влил в меня уверенность и придал сил. «Мой верный друг!» – признался я мечу и получил мощный радостный отклик. Второй рукой я сжал на шее медальон Синергии и Дух тоже приободрился, встал и заозирался.
Вновь вернувшись к щиту, я попробовал его поднять. Холодный и неприподъемно тяжелый, он явственно просился быть отпущенным на покой в серое небытие, да и мне кажется, пора почитать отчёты системы. Но пусть сначала рассветет, не хочется вновь оставлять маленького мохнатого храбреца один на один с этой гиблой землей ночи и ветра.
Через час примерно, когда от воодушевляющего пламени клинка не осталось даже воспоминаний, а сам он отправился вслед щиту в ничто, забрезжил тусклый полуживой болезненный рассвет, я облегченно закрыл глаза и графитовое море вероятности захлестнуло меня волной покоя и тишины. Блаженство...
Я помнил о разнице во временных потоках и не позволил себе раствориться в мягких объятиях безмолвия, но зачерпнув покоя, готовности и ясности, принялся за изучение простыни текста, как всегда избыточного, как всегда убийственно странного, вдохновляющего и оставляющего куда больше вопросов, чем было до прочтения.
Далее шёл длиннющий отчёт о расходе Очков Истины на поддержание тел, моего и питомца. К моменту пробуждения, а это без малого девять часов отключки, у нас в резерве осталось десять с копейками тысяч, что стало поистине великолепной новостью. Я даже заговорщически глянул на Духа, но тому было не гляделок, он тосковал.