Максим Цветков – Колизей 1. Боль титана (страница 29)

Зажав рубин медальона, я щедро поделился с маленьким отважным воином и Очками Истины, и эмоциями любви, уважения, гордости, счастья, благодарности. Удивлённый взгляд и вывешенный язык стали мне ответом, заставившим впервые за эти четверо с лишком суток рассмеяться. Малыш рванул ко мне и поднявшись на задние лапы стал проситься на руки.

«Малой! Это что-то новенькое!» – подхватил я его и охнул. Мохнатый, хотя и был невелик на первый взгляд, но весил как оказалось неправдоподобно много, да и пузцо имел внушительнейших размеров.

Я смотрел на него в недоумении, а пес с совершенно человеческим взглядом протянул лапу к моему медальону. Касание, и меня затопили пёсьи чувства.

«…Это был поток Мрака. Я видел его глазами и знал, что это воспоминание Духа о том, что ему показывал брат. Там была МиссТи. Они находились в каком-то кабаке или таверне. В большом общем зале безлюдно, МиссТи что-то говорит щенку весело и с тем ласково, затем даёт ему здоровенную глиняную миску с куском мяса на кости, бульоном и какой-то кашей. Мне поплохело, желудок сжался в затяжном болезненном спазме. А затем я ощутил сдвоенное чувство насыщения обоих братьев…»

– Та-а-а-ак… То есть, он там в тепле ест за двоих и делится через вашу связь с тобой? – мохнатая башка согласно кивнула, – А куда идут Очки Истины, которые я с тобой все это время делю пополам, пёсья ты морда?! –Дух снова положил лапу на мой рубин, включая меня в свой поток.

«…Это очень странное чувство – знать мысли собаки, понимать их, просматривать те образы, которыми представляется мир ему, маленькому псенку с большой душой воина. В этот раз я не видел, а просто знал – все, что давал ему, у него сохранилось. Для малыша это было чем-то вроде огромной распирающий изнутри силы…»

– Ладно, живи… Но больше тебе пока ничего не дам. Пойдёт? – снова согласный кивок.

Я поставил мохнатого на землю и задумался на секунду. МиссТи, у неё все хорошо, вроде, и это меня наполняет решимостью и дает свободу действий. Достал щит, меч и попробовал вернуться в тело Титана. Ноль. Пустота. Оба молчали, щит оказался ледяным на ощупь, меч не подавал признаков жизни. Я попробовал плеснуть в них немножко ОИ. Тишина. Счетчик даже ни на единичку не сдвинулся.

Решив не тратить попусту и без того утекающее сквозь пальцы время на бесплодные попытки и догадки, я спрятал оружие и попытался плюнуть с досады. Во рту вместо слюны был только липкий пенопласт с горьковато-соленым привкусом крови, сразу напомнивший мою самую первую жизнь и такое неотъемлемое от неё понятие – «сушняк».

Меня передернуло, замутило, и, чтобы не сложиться в очередном рвотном позыве, я, свистнув Духу, потрусил в безрадостную сиротливую, безжизненную даль размеренным неутомимым темпом. В голове роились разные мысли, но я выбрал думать о том, что еще совсем недавно по меркам одной жизни человека Земли, бежать так не смог бы, да и с сухостью во рту имел способы борьбы весьма радикальные и, сейчас я это осознаю с улыбкой, столь же противоречивые. Ноги монотонно и мягко ступали в невесомом беге по жесткой будто пластиковый ершик, но все ж явственно живой траве, плотным ковром разросшейся по всему ветреному плато, укрытому, словно в саркофаге, тяжёлой свинцовой плитой низко ползущих чёрных набухших дождями туч.

Путь лежал под уклон, я заметил это, лишь оглянувшись окликнуть беззаботно носящегося вперегонки с каким-то сухим листом Духа. Ночевать пришлось под горой нарубленных и сваленных в кучу да кое-как примятых, прижатых тяжестью щита карликовых дерев, пронзительно напоминающих своею расцветкой родные берёзы.

Плащ и эта розовая плюшевая пижама, которую я выдумал ещё в ночном дворе субмира «Город» в порыве сентиментальной тоски, спасали меня ночь за ночью. Но, сколько я ни силился выдумать себе новую одежду, или изменить уже существующую, ничего не выходило. Собственно, так же, как не выходило надеть пижаму поверх костюма. Только одно или другое, без вариантов. Это злило, как и многие непонятности, недомолвки и целенаправленное умалчивание – весь этот хаос, коим был для меня Колизей.

Утром я вопреки всему оказался свежим и бодрым. Однако первое чувство, пришедшее на этот счет, оказалось вовсе не радостью, а тревожной настороженной подозрительностью и недоверием. «Довели!» – бросил я безотносительно, и ледяной ветер унес этот тихий протест куда-то, где его вряд ли кто и услышит.

Дух, свернувшись рядом со мной, мирно сопел. Я заглянул в Меню, но ничего нового там не нашёл, так что выбрался из нашего смешного шалаша, потянулся, с наслаждением слыша радостный хруст пробуждающегося тела, и ухватившись за щит, замер. Он был тёплым! Мой щит явственно разогрелся за ночь! Он всю ночь защищал нас от ветра и набрался от того сил? Для щита паладина, полагаю, вполне нормально было бы наполняться, спасая…

От мыслей отвлёк звук, источник которого обнаружился далеко в небе. Стая птиц отсюда выглядела россыпью чёрных точек, но их крики до меня, пусть и еле слышными, но все же донёс вновь сменившийся ветер. Я надел на предплечье щит и, зашипев от боли, причиняемой целым роем раскалённых игл, рявкнул «Да!» на предложение «Единения с сутью» и вновь оказался в огромном и могучем теле Титана. Мгновенно ветер стал тёплым, россыпь точек вдали обратилась стаей чаек, я подхватил сонного щенка на сгиб левой руки за щит и рванул в прежнем направлении.

Тело ликовало, вытащив меч, я влил в него своё ожидание, нетерпение, своё по-детски живое, жгучее любопытство, поделился с ним мыслями о МиссТи и своими страхами не найти выход из этих промороженных каменных пустошей, а потом щедро, от души плеснул Очками Истины.

Меч откликнулся весело и радостно, словно крепко соскучившийся друг. Он рассказал мне, как почувствовал себя вновь покинутым, когда я выронил его, ему было страшно. Он обещал позже поведать мне одну древнюю историю, когда будут время и силы, а сейчас ему хотелось бить в щит и петь. Что ж, я был с ним полностью солидарен, так что следующие часов двенадцать-пятнадцать мы бежали. Потом была ночёвка.

…и вот на седьмые сутки наш путь был окончен. Я, Дух, меч и щит, мы были убиты. По мерно спускавшемуся, будто оседавшему прямо под ногами, все более каменистому и уже совсем без клочка травы плато мы выбежали на усыпанный чёрными окатышами, обгаженный птицами, насмехавшимися сейчас над нами высоко в небе, морской берег…

– Сука… Остров! Твою древнюю мать… Это все-таки остров!

Я сложил на землю оружие, бросил на камни плащ, лёг на него в своём шикарном строгом костюме и лаковых безупречных туфлях, свернулся калачиком и отчаянно, как могут только дети и взрослые люди, напрочь лишенные душевных сил, заплакал.

Из пучины рефлексии меня вырвал мокрый шершавый язык, яростно и настойчиво вылизывающий моё лицо, и лай, звонкий, задорный, радостный лай! Я подскочил, сбрасывая покровы скорби, Дух, рванулся к морю, потом ко мне и снова к морю. Я подошёл к самой береговой линии, но причина песьей экзальтации оставалась все еще незримой.

Видя мое недоумение, питомец запросился на руки. Всем нутром чувствуя нерв момента, я безропотно выполнил просьбу, и маленький брат, уставившись вдаль, на ощупь ткнул лапой в мой медальон.

«…Его зрением, таким странным, неприятным для человека зрением собаки я отчётливо различил в море корабль. Не так даже и далеко, просто мне не хватало резкости, звериный же глаз, схватывающий мир в блеклых полутонах и всевозможных оттенках серого и серебряного, выделял корабль абсолютно однозначно и без сомнений…»

Вот так и я без сомнений убрал оружие и одежду в пустоту и бросился в ледяную горько-солёную воду, сегодня по странной воле судьбы, катившую свои чудовищные волны прочь от берега. Это ветер вновь резко сменил направление на противоположное.

Дух, не раздумывая, прыгнул за мной следом. Ветер помогал, мы гребли как одержимые. На кону стояло все и сразу, так что можно с уверенностью сказать, гребли мы так, словно за нами гнались все дьяволы Ада.

Мои Очки Истины кончились через четыре часа. Резко, внезапно и фатально. В один миг я просто начал терять сознание и тут же полной грудью хлебнул воды. В глазах чернота взорвалась кровавыми искрами, последнее, что я почувствовал, это как что-то схватило меня своими зубами.

Огромная тварь, которой моё умирающее тело было на один укус, перехватила меня клыкастой пастью поперек груди. «Какая жалость! Какая бессмыслица…» – мелькнула в умирающем мозгу последняя мысль, и меня поглотило ничто.

Глава 20

Сквозь мрак и стужу

И мыслей лужи

Я шла и шла,

И дух мой был простужен.

Лечила подорожником

Те раны, что нужно зашивать,

Ах, если бы в начале

Всё знать…

Но выбрав путь забвения

Намеренно и смело,

Сыграть я все сумела

Роли,

Что взяла когда-то:

Обманутого друга, безумного фаната,

Расстроенной сестры, свекрови, мужа, свата,

Спесивого начальника и брата-акробата…

И кто же я в итоге?

Я - всё и все,

И то, что между строчек,

И сколько век мой мне отсрочит –

Вот столько буду жить,

С улыбкой на устах

И добротой в глазах…

(Марина Смирнова)

Вне всех ролей,

Намеренно и смело,

Приняв в них всех … себя

Всецело.

***

Родители назвали её Мелисса, и она ненавидела их за это! В сочетании с фамилией Смородина имя не оставляло девочке шансов быть принятой в гимназии, во дворе, в спортивной школе Олимпийского резерва, где Мелисса годами вкладывала свою душу в занятия художественной гимнастикой. Да что там говорить, посмеивались даже двоюродные братья и сестры.