Максим Цветков – Колизей 1. Боль титана (страница 23)

Я влил в нас по одиннадцать тысяч ОДП, превращая себя в четырехметрового титана, а моих щенков – в монстров, коих ещё не видел свет. Собака размером со слона с длинной светящейся алыми искрами шерстью – это величественное зрелище! Четырнадцать тысяч оставил на «Зов крови», подпитку меча, нам троим по тысяче на откат формы и чуть-чуть при таких размерах на питание и усиление тела. Близнецы ушли обратно в парадную и будто исчезли, а я пошёл, больше уже не оглядываясь и дав себе клятвенное обещание придумать питомцем имена.

Сахарный пик блестит на солнце, вызывая нестерпимое желание его лизнуть. Я воровато оглянулся по сторонам и… лизнул. Ну, такое. Разочаровательно – просто пыльный камень. Глазам же явился мрамор, словно прихваченный морозом – поверхность покрыта тончайшей резьбою: какие-то картинки-пиктограммы, буквенная вязь неизвестного, явно не местного языка, геометрические фигуры плавные и ломаные в неясном нечеловечском каком-то порядке. Я принялся вглядываться в письмена, ожидая, что они станут понятны, как тогда, с газетным клочком, но ничего не поменялось.

Решив не тратить больше времени на очередной выверт Колизея, я примерился к столбу, напитал пальцы Очками Истины и начал взбираться. Не тут-то было! Пальцы не держат, просто не за что уцепиться! План стал рушиться ещё до начала. Паршивое подленькое чувство поражения заклокотало где-то внизу живота, заставляя ноги подгибаться, а плечи безвольно опускаться. Я ещё раз вгляделся в проклятый столб, вгляделся с нарастающей бесконтрольно ненавистью. И, то ли чувства решали здесь, то ли мозг просто осилил наконец задачу: я увидел вписанную в квадратик пиктограмму лестницы в самом основании столба.

Злость не оставляет места разуму, я смаху саданул в пиктограмму ногой, хрустнуло, я завыл от боли, а обломок кости, прорвавший мясо и кожу, выбил из тела и бросил на голубовато-белый камень струйку крови. Кровь впиталась без следа и квадратик пиктограммы выполз наружу, образуя ступеньку. Затем я ясно увидел, как на уровне моих глаз появился следующий квадратик с лестницей. Ага, попался!

Скалясь и победно рыча, я достал кинжал и, резанув по ладони, смочил кровью новую пиктограмму. Все встало на свои места, я зажал клинок в зубах и пополз по выезжающим из мрамора столбикам, попеременно раня руки, чтобы добыть новую порцию крови. Раны зарастали мгновенно, так что одна ступень – один порез. Где-то между шестисотым и семисотым я сбился со счету, а это была только половина пути! Во мне клокотала, все нарастая, злость. Кто изобрёл эти идиотские конкурсы?! Словно попал в радостные объятия маньяка, и тот теперь играет в меня как в любимую игрушку!

У самой верхушки башни оказался опоясывающий её по кругу узкий балкончик. Здесь, у серебряного шпиля-когтя мраморный палец истончался до метра в диаметре, или даже меньше того. Страх упасть и бездарно растратить единственный шанс держал меня крепко, отнимал силы и леденя волю, заставляя вновь и вновь замирать сердце. В какой-то миг я вроде бы пересилил даже и, отмахнувшись от наваждения, взглянул на таймер. На подъем у меня ушло почти десять часов и четыре с половиной тысячи ОДП. Это было настолько неожиданно и так далеко от моих стройных планов, что вновь поднявшийся всесокрушающей волной страх чуть не свалил меня за тонкие резные перильца балкончика, на которые я неловко оперся, когда в глазах внезапно потемнело.

Кое-как отдышавшись, я все же собрался. Вспомнил о близнецах, послушно ждущих своей очереди действовать или умереть, вспомнил о жителях города, мерно переваривающихся сейчас в утробе монстра, вспомнил о том втором герое, попавшем в изощренную ловушку Колизея. Злость, которую я копил все эти бесконечные часы подъёма, сейчас переполнила меня, и я закричал, затрубил свой призыв: «Выходи биться, враг!».

Тишина. Я оглядывал с этой невероятной высоты диск города, окружённый небом. Ни движения. Страх снова стал подступать к горлу, время шло, я ждал. На глаза попался стадион, огромная чаша того самого центрального стадиона, из газетного лоскутка. Он вырезал всех, кто был тогда на матче. Как? Почему никто не убежал? Вопросы стучались в голову нарастающим пульсом, страх дурманил, тогда я завопил снова, потом снова и снова, и опять...

Кровавый баланс уже достиг шести тысяч, таймер дотикал до 08:23:10. Шли последние минуты долгого летнего вечера, в отчаянии я наблюдал солнце, садящееся как раз в чашу стадиона. Это необычное с километровой высоты зрелище дало внезапный толчок безумной исступлённой мысли: «Все или ничего! Нет ресурса на страхи». Я рванул из серого ничто меч, вскрыл руку от локтя до кончика, обвил ей монумент и стал наблюдать, как письмена и пиктограммы заполняются кровью.

Через несколько минут, когда солнце уже скрылось за искусственным горизонтом, а башня полыхала кровавым багрянцем и гудела напряжением, я взглянул на остатки ОДП и вновь огласил город своим призывным кличем, вонзая в черно-звёздный бархат неба свой пламенеющий меч. Башня отозвалась и умножила мой крик тысячекратно, Город содрогнулся до самых своих корней, загудел, зазвенел в ответ стеклянной осыпью.

– Вы активировали «Зов крови». Противник не может противостоять Вашему призыву, не может уклониться от вызова или выйти из боя без Вашего согласия.

Я облегчённо выдохнул и осел на балкончик. Огни стадиона вспыхнули, а поле вздыбилось, единым прыжком на поверхность вырвалось чудовище и помчалось огромными скачками в сторону моей башни. Он вернул свои размеры и, кажется, даже перерос их. С моей высоты в потьмах я мог ясно увидеть эту невообразимую тварь, пожравшую целый город, и, не окажись я сам недавно в его шкуре, ни за что не поверил бы, что это когда-то было человеком!

Он доскакал до основания башни в считанные минуты и стал споро подниматься ко мне, цепляясь за ступеньки руками и двигаясь словно чудовищных размеров орангутан. Мой меч напрягся, зазвенел и заполыхал, уставился остриём в сторону врага и обдал меня волной восторга и ликования. Мы запели:

«Когда ты встаёшь на земле во весь рост

И меч поднимаешь в усталой руке,

Ты знаешь, что здесь – твой почетнейший пост:

Сражаться и пасть на прибрежном песке!

Ты знаешь, что это – последняя честь

Последнему, кто остаётся стоять.

Пока ты сражаешься, родина есть,

И в этом – могучая Воля твоя!..»

Я не знаю, откуда взялись слова, но я пел, и пел меч, наши голоса сплелись в непостижимый величественный гимн чести и доблести. Далеко внизу нам вторил глубоким басом сдвоенный торжественный вой близнецов, парни точно чувствовали происходящее, сейчас все мы были единым организмом. Мы были этим гимном:

«…Покуда рука может бить и колоть,

Покуда глаза могут видеть врага,

Ликует душа, и послушная плоть

Удержит тебя до конца на ногах!

Последний защитник родных берегов,

Волною кати́тся несметная рать,

Но ты не торопишься в сумрак веков,

Ты снова и вновь говоришь себе: «Встать!»»...

...Монстру не понадобилось даже пятнадцати минут, чтобы взлететь на самый верх башни и, уцепившись за тоненький и такой прозрачный парапет огромной ручищей, зависнуть там всего на мгновение и под жалобный хруст резного мраморного узорочья устремится вниз. Меч рванул нас следом, и я, как мог, изо всей силы толкнул себя ногами вертикально вниз от рушащейся площадки, чтобы догнать в полете, настигнуть молча летящего спиной вперёд Робина-Бобина…

«…Ты снова сжимаешь иззубренный меч

И, снова сшибаясь с лавиной врагов,

Становишься богом неистовых сеч,

Одним из немногих живущих богов...»

Мы настигли добычу на первой четверти пути и вгрызлись в неё. Я ухватился и держался как мог, а меч рубил его жилы, мышцы, артерии и вены, лишая сил и средств для обороны. Меч вгрызался в его раздутую плоть и скоро из вскрытого как консервная банка гигантского брюха полился нескончаемый поток живых мужчин и женщин, стариков и детей, собак, кошек, крыс и птиц. Все это извергалось наружу и притягивалось к монолиту, впитывалась в него. Меч продолжал расправу, а я – песню:

«…И с неба срывается солнечный луч,

И враг полыхает под этим лучом,

А ты улыбаешься, смел и могуч,

Отныне тебе даже смерть нипочём!»

…мы грянулись оземь с такой силой, что белая брусчатка брызнула в стороны как вода из лужи, пропуская нас ещё на полметра в землю.

***

Я открыл один глаз от того, что меня вылизывают, яростно и с тем бережно и безнадежно, с жалобным поскуливанием, аккуратно толкая могучей лапой, тормошат, не давая скатиться за грань, откуда нет возврата. На балансе – ноль, в резерве – единица, Очков Истины доступных для преобразования чуть больше четырех тысяч, хотя, пока мы летели, купаясь в водопадах черной крови, баланс ОДП пестрел пятью, а то даже и шестью нулями после единицы! Видимо, все ушло на выживание.

Я приподнялся на локтях, и вдруг осознал каким-то внутренним чутьём, что Робин-Бобин не дышит и вообще не живёт. Уцепившись за песью шерсть, я поднялся на четвереньки и дополз до лица поверженного гиганта. Он мёртв, а значит задание провалено? Нет! Хрен там!

Я достал из небытия жертвенный кинжал, вскрыл себе вены на левой руке и стал поливать толстяка, поливать кровью его приоткрытые губы, его язык, его синюшно-бордовую гноящуюся гортань. Порез затягивался, но труп оставался трупом неизменно! Я уже рыдал… В какой-то момент, приняв решение, потратил две тысячи ОДП на откат формы для моих близнецов, самому уже не хватало. «Да и черт с ним!» – решил я и вскрыл вторую руку, а потом и грудь. «Все или ничего!» – с этими словами на языке я в очередной раз умер.