Максим Цветков – Колизей 1. Боль титана (страница 18)

Всякая крысья да пёсья мелочь ещё не обвыкалась и по давлением первобытного ужаса отказывается размножаться и жрать друг дружку в прежних масштабах. А тварь голодна. Тут появляюсь я и приношу с собой в мир девять с лишним тысяч вкусненьких ОИ, а затем на корню вырезаю подземную стаю, оттягивая ещё очков 300 с копейками. Да! Так ещё же ж Волшебный меч ведь! Про него я как-то забыл. И того – три причины даже.

Теперь идём последовательно. Я ушёл в Меню, и тело стало чахнуть без вложения Очков Истины, значит, едой от него для хтонической крохи не пахло все эти часы, пока меня не было. И вот я вернулся, влив в тело полторы сотни ОИ, я слышу его топот, но направление неясно́. А в прошлый раз оно было очевидно и несомненно сразу, значит, мой приход гиганту по барабану. Итого: остаётся опять-таки два варианта!

Решив начать с простого, я материализовал меч. Попробовал махнуть им и снова чуть не выровнял. Та-а-ак… Будто и не было того танца в подземке, той исступлённой пляски взбесившейся смерти. Я взялся за рукоять двумя руками и представил, как проседает на десяток единиц счётчик доступных для преобразования ОИ, как тонкая карминная струйка перетекает через мои пальцы в рукоять и позвал шёпотом: «Брат!». Меч слабо засветился, вздрогнул, напрягся и стал рыскать самым кончиком, я поддался ему с радостной улыбкой. Черт возьми! Как же это здорово, что у каждого паладина есть свой меч, а у каждого меча – свой паладин!

Он выбрал направление, и моё тело плавным текучим скользящим полушагом-полубегом рванулось на противоположный берег асфальтовой реки по-столичному широкого проспекта. Я снова стал сторонним наблюдателем, вольным, тем не менее, в любой миг возобладать, отозвав клинок обратно в небытие.

Невесомо перелетев смятую жестянку, бывшую ещё месяц назад легковушкой, мы обогнули угол дома и влетели неслышным бледно-мерцающим потоком в провонявшую мочой, плесенью и гнилью подворотню. Меч нацелился в дальний угол, я стал видеть его видением. Там, в углу, сбилась в кучу и начинала постепенно отходить от шока песья стая. Девять зверей со статью и силой немецкой овчарки, два самца гораздо крупнее, эти уже – с небольшого телёнка, и в дальнем углу – такая же, лишь чуть меньше сука со щенятами.

Пришел страх. Стая оправилась от ступора и стала рассыпаться полукругом. Крупные самцы напирали с боков, те, что помельче, рассыпались, по три: трое пошли в лоб, а еще две тройки стали обходить с флангов, норовя зайти за спину. В жуткой тишине утробно рычала готовая биться насмерть сука. Мне захотелось сбежать, но мой меч имел совершенно противоположную точку зрения, он вздрогнул, собрался и заодно подбодрил меня, мол, не трухай, брат паладин, это будет славная битва.

Разделять или не разделять мнение меча было уже поздно, так что я снова отстранился в положении наблюдателя и отдался восторгу клинка, а вот он был рад, как сорванец, замысливший шалость. Короткий шаг вправо, тело будто бы неуклюже спотыкается, и стая, проглотив уловку, вся бросается разом рвать и добивать. Мощный толчок от правой ноги, оба вожака остаются сзади широкий, низкий пируэт вокруг левой ноги, и три псины пойманы в прыжке. Алая дуга, вспыхнув, проходится по мягким животам двух собак и по шее третьей. В тело вливается мощная волна силы и ярости, страха больше нет! Меч идёт за спину, и здоровенный зверь, подкравшийся слева лишается половины черепа и части лапы. Прыжок мощный, без подготовки, чисто на инерции тела и клинка пропускает под ногами второго вожака. Меч ломает траекторию, нещадно выкручивая запястья, локти, плечи, заставляя трещать от натуги сухожилия и суставы, и самым кончиком перерубает зверю позвоночник. Приземление в низкий присед и вращение на пальцах ног с вытянутым на всю длину мечом, выписывающим две плавных багрово-карминных волны... Раз, два… Ни один из нападавших не остался уже стоять, несколько быстрых перетеканий от тела к телу и добивание… Три, четыре...

Весь бой длился две или три секунды. Я стою посреди подворотни, конвульсируя от удовольствия, а меч, красуясь, целится в суку. Где-то на грани разума и чувств я знаю, что он готов совершить то, о чем я буду жалеть. Неимоверным усилием воли растворяю его в серых пределах, напоследок чувствуя его недовольство, мысленно прошу прощения и благодарю за великолепную битву. Сука встаёт на все четыре и, ощерясь, низко и страшно клокочет утробным рыком. Я кланяюсь ей, прошу прощения и желаю удачи, а уже секунду спустя скрываюсь за толстой деревянной подъездной дверью.

На площадке шестого этажа останавливаюсь перевести дух и наконец обращаю внимание на строки текста перед глазами: «Убийство признано необходимой жертвой. Жертва оправданна. Вам начислено 64 ОИ. Сохранено жизней 6. Вам начислено 600 ОИ». Ого! А благородство имеет свои плюсы! С убийством, конечно, не сравнится… Я вспомнил этот короткий танец во дворе, и сладкая дрожь вожделение прошла по телу, а откуда-то из небытия, я ощутил ироничную усмешку меча…

А потом накатил ужас! Как я мог не заметить громоподобного бега двадцатиметрового колосса?! Он приближается! Куда теперь? Наверх? Вниз? Может быть, тут есть подвал? Вновь ощутил усмешку меча, только теперь грустную, а может, и сам её придумал. Так или иначе, это отрезвило. Мне некуда прятаться, незачем отсиживаться по подвалам и охотиться на всякую мелочёвку, меня ждёт настоящая добыча, и сейчас она сама бежит в расставленные сети! Наверх, на крышу!

Вырвавшись через узкий лаз под черно-фиолетовый бархат звездного купола спустя ещё восемь этажей, я точь-в-точь успел спрятаться за вентиляционным грибком, как ровно на уровне края крыши, над невысоким ажурным парапетиком кованой стали остановился третий подбородок моей непомерной дичи. Тварь засопела двумя самолётными турбинами огромных ноздрей и стала оглядываться. Я вжался в своё укрытие и замер, дыша через раз.

– Ну, где же ты, братец паладин?! – низкий шамкающий и хлюпающий гундеж великана заполнил мерзостью хрустальный кубок летней ночи, – Надо же, паладин крови! Редкий! Где же ты? Мне нужна вся твоя истина, брат, все десять вкусных тысяч!

Он ещё повертел башней и понюхал, словно охотничья собака, мелко втягивая воздух, и попытался свернуть за угол к подворотне, где я учинил расправу. Однако его колоссальная задница не пролезла в узкую улочку. Он заревел и стал рваться, обрушивая кулачищи на крыши и стены стиснувших проход домов, кроша кирпич и железобетон, как гнилую картошку. Затем отступил и, снова по-звериному отчаянно заревев, умчался в ту же сторону, откуда пришёл. Логово у него там что ли?

Я, было, с облегчением вздохнул, но тут же вздрогнул, пронзенный мыслью. «Брат паладин»? «Паладин крови, редкий»? Да откуда? Хотя… А с чего я взял, что я здесь один такой бессмертный? Он такой же как и я, абсолютно точно. И с ним явно что-то не так.

– Обновлено задание.

На появление надписи я отреагировал сразу же, но, однако, без поспешности. Выбрав удобную ложбинку на крыше, я уложил в нее свое тело, влил в себя полсотни ОИ и только после этих приготовлений ушёл в Меню.

– Герой застрял в субмире «Город», став причиной, его вымирания. Разберитесь в происходящем и помогите герою вернуться в Колизей, а Городу снова обрести жизнь.

Я выскочил из Меню как ошпаренный. «Это мне что с ним дружбу водить теперь?! Или как это вообще понимать? В любом случае, картина безрадостная…» – с этими мыслями я и провалился в глубокий сон без сновидений. Усталость и стресс – лучшее снотворное в каждом мире!

Глава 14

Я просыпался столько раз

На вате старого матраса,

Пропитанного горькой солью слез.

Я сам давно, как тот матрас,

Не перевёрнутый ни разу,

Под солнцем выцвел до незримости полос.

Но там, внутри, где пыль да тени,

Где приютился детский страх,

Я помню, к маме на колени

Ложился с верою в глазах

И засыпал в который раз

Касаньем тёплым успокоен

И слепо верящий другим

Удобный новенький матрас,

Не обесцвечен, не просолен

И полосат, и мягок, и любим.

***

Ночь не принесла облегчения. Страх не отпускал, кажется, даже в этом коротком забытии. Ни снов, ни слов, ни тревожных пробуждений – я просто закрыл глаза ночью и открыл их утром. На меня обрушилось солнце, навалились птичий гам и перезвон, далёкий лай, вой, но поверх всего этого многообразия торжествовал неотступно Страх!

Я проснулся, чувствуя, что мне предстоит умереть лютой смертью. Похлопав себя по щекам, постарался отогнать наваждение, однако далёкий размеренный гул чудовищных шагов проникал внутрь через ноги и со вдыхаемым воздухом мёртвого города, отравляя душу, питая тысячеглавую гидру страха, поселившуюся в моем когда-то бестревожном болоте. Прислушиваясь, я несколько минут тупо глядел в никуда. Встряхнуться заставило урчание живота.

«Это город, и здесь просто обязаны быть магазины!» – мысль придала и сил, и уверенности, так что я обошёл крышу по кругу, приглядываясь к городскому пейзажу, выискивая глазами яркие вывески. Они же должны быть яркие, так ведь? Буквально за несколько секунд отметив целую россыпь цветных пятен на соседней улочке и вдоль проспекта я успокоился и решил прежде шоппинга оглядеться куда достигает глаз.

Дом, приютивший меня этой ночью и стоящий в длинном ряду точно таких же четырнадцатиэтажек, вытянувшихся цепью вдоль проспекта, оказался не самым удобным обзорным пунктом. Вглубь Города этажность возрастает с каждым рядом минимум на этаж-другой, так что самый центр застроен небоскребами из стекла и бетона метров трехсот высотой, окружающими ось этого странного мира, точнее, субмира – сахарно-белую тонкую уходящую шпилем в облака башню исключительно неясного назначения. Стоит отметить, что город в целом светлеет к центру, начиная от грязно-серого пояса четырнадцатиэтажной застройки вдоль проспекта и далее от кольца к кольцу – до самой кипельной белизны этого фантастического, какого-то даже сказочного шпиля, вонзившего в небеса свое яркое серебряное острее.