Максим Струков – Иллюзия глубины (страница 8)
— Не важно.
— Он писал?
— Я сказала, не важно.
Агния смотрела на нее еще секунду.
Вот, значит, как.
Отец все-таки вспомнил, что у него где-то есть семья. Или что от нее осталось.
Что ж. Поздравляем с прозрением.
— Передавать мне нечего, — сказала Агния. — Я с ним не вижусь.
Мать кивнула так, будто это подтверждало что-то давно решенное.
— Конечно.
Агния поняла, что если останется еще на минуту, то задохнется. Не образно. По-настоящему. Воздух в квартире вдруг стал густым, с трудом пролезал в горло.
Она открыла дверь и вышла на лестничную площадку.
Подъездной сквозняк ударил в лицо холодом.
Лучшее, что случилось с ней за этот день после погружения.
На улице уже начинало темнеть. Серый день сползал в ранний вечер, сырой и колючий. Дождь снова перешел в морось. Асфальт блестел под фонарями. Агния дошла до машины, бросила сумку на сиденье и только тогда позволила себе один длинный выдох.
Руки все еще помнили ремень.
Челюсть ныла от того, как сильно она ее сжимала последние полчаса.
Она села за руль, запрокинула голову на подголовник и закрыла глаза.
Перед внутренним взглядом на секунду всплыла мать у кухонного стола, бледная, сухая, с этой своей свечой и солью. Потом — пустой крючок в прихожей. Потом — дверь комнаты, куда никто не входил без необходимости. Потом — синий огонек непрочитанного письма отца, которого она не видела больше года.
Семья.
Слово, которое давно звучало чужим.
Телефон снова дрогнул.
На этот раз коротко.
Сообщение от Кости.
«И купи кофе. У нас в автомате опять помои.»
Через секунду второе.
«И если встретишь по дороге приличную жизнь, захвати две штуки.»
Агния смотрела на экран, пока в уголках рта не дрогнуло что-то очень похожее на живую реакцию.
Потом она напечатала:
«Приличная жизнь закончилась на выезде из порта. Кофе куплю.»
Ответ прилетел сразу.
«Знал, что на тебя можно положиться даже в условиях общего распада цивилизации.»
Вот и все.
Несколько слов.
Ни жалости.
Ни осторожного сочувствия.
Ни попытки лечить то, что не лечится.
Просто работа, кофе и тупые шутки.
Иногда этого хватало больше, чем всего остального.
Агния завела мотор и выехала со двора.
К боксу их бригады нужно было ехать обратно к промзоне, мимо железнодорожной ветки, складов и заправки, где кофе был крепким ровно настолько, чтобы не умереть в ночную смену. Дорога туда всегда действовала на нее странно успокаивающе. Чем ближе становились ангары, сервисы, контейнерные площадки и мокрые сетки за заборами, тем тише делалась голова.
Там все было простым.
Если металл повело — его выправляют.
Если шов течет — его заваривают.
Если человек устал — ему дают пять минут, сигарету или пинка, в зависимости от степени тупости.
Никто не обсуждает карму.
Никто не гасит свечи над солью.
Никто не делает вид, что горе можно выкурить из квартиры травяным дымом.
На заправке она купила четыре больших стакана кофе и пакет с жестким печеньем, которое в их боксе называли строительным материалом. Продавщица с усталым лицом даже не спросила, нужен ли пакет. Сразу выдала. Наверное, по виду Агнии было понятно: эта не про прогулку.
Когда она свернула к территории базы, уже окончательно стемнело.
Ворота ангара были приоткрыты. Изнутри на мокрый асфальт падала полоса теплого желтого света. Пахло сваркой, нагретым железом и дешевым растворимым кофе. Где-то внутри коротко заржал Костя. Потом глухо рявкнул Марат. Потом снова кто-то рассмеялся.
Агния заглушила двигатель и несколько секунд сидела, глядя на эту полоску света.
Ничего волшебного.
Просто старый бокс на краю промзоны, где мужики в мазуте орут друг на друга из-за инструмента и забывают мыть кружки.
Но именно здесь ей иногда удавалось не чувствовать себя лишней среди живых.
Она взяла кофе, толкнула дверцу машины и пошла к ангару.
Глава 3. Свои
Теплый воздух бокса ударил в лицо сразу.
После сырой улицы он показался почти горячим. Здесь всегда держалось свое отдельное время года: пахло сваркой, мокрым металлом, горелой изоляцией, кофейной гарью из старого автомата и чем-то еще, тяжелым, масляным, въевшимся в бетон так глубоко, что уже не отмыть. Под потолком висел мутный свет промышленных ламп. У дальней стены стояла разобранная гидравлическая стойка. На верстаке под брезентом лежали шланги, карабины, каски и связки ключей. В углу тихо гудел компрессор.
Живое место.
Рабочее.
Без свечей, соли и мертвых голосов.
Костя увидел ее первым.
Он вывернулся из-под приподнятого прицепного модуля так резко, что стукнулся макушкой о раму и тут же выругался, не прекращая движения. На нем были грязная футболка, расстегнутая утепленная жилетка и перчатки с отрезанными пальцами. Нос, когда-то сломанный явно не один раз, и правда объяснял его прозвище лучше любой биографии.
— О, явилась, — объявил он на весь ангар. — Я уже начал думать, что ты нашла нормальную жизнь и не вернешься.