Максим Струков – Иллюзия глубины (страница 2)

Потому что фонарь брата метался в мутной воде где-то под осевшей плитой.

Потому что никакая любовь не стоит того, чтобы выбирать между двумя людьми и жить после этого.

Илья прижал ладонь к ее маске.

Смотри на меня.

Даже сейчас, три года спустя, эти слова не вспоминались как звук. Они возвращались ощущением. Давлением его руки на стекло. Жесткостью пальцев у нее на затылке. Приказом, который не обсуждают.

Потом он выдернул запасной регулятор и вжал ей в рот.

Она замотала головой. Даже там, на дне памяти, она все еще знала, что в его баллоне осталось слишком мало. Хватит на одного. Может быть. Если быстро. Если без новой осыпи. Если повезет.

Не повезло.

Еще один спазм выгнул ее тело у нижней отметки.

Агния распахнула глаза.

Вместо мутной пещеры снова была тренировочная глубина. Черная вода. Линия. Металл под пальцами.

И жжение.

Она отпустила тарелку и пошла вверх.

Первый гребок вышел слишком резким. Второй уже лучше. Она вытянулась вдоль линии, корпусом поймала угол подъема, заставила ноги работать ровно. На дне ошибка прощается реже, чем где-либо. Но хуже всего не техническая ошибка. Хуже, когда на секунду начинаешь путать настоящее с тем, что уже убило тебя однажды.

Диафрагма билась все чаще.

На двадцать пяти метрах легкие будто начали выворачивать изнутри. Воздуха там еще было достаточно, она знала это рассудком. Но тело рассудку никогда не верит. Телу нужен кислород сейчас, немедленно, любой ценой. Оно не понимает, зачем ты добровольно тащишь его туда, где каждая клетка потом бьется о ребра, как запертая птица.

Агния тоже не понимала. Не полностью.

Если бы кто-нибудь спросил ее честно, зачем она делает это каждое утро, она бы не ответила про спорт. Не про дисциплину. Не про форму. Не про контракты, где нужны нервы крепче стали и голова, не склонная к панике.

Она бы сказала: потому что только тут боль становится простой.

Под водой у боли есть понятная причина.

На суше она просто живет в тебе.

Двадцать метров.

Становилось светлее, но это не приносило облегчения. Наоборот. На подъеме всегда тяжелее. На подъеме организм уже знает, что выход близко, и начинает выламывать у тебя вдох раньше времени. Спазмы шли один за другим, жестче, глубже. Во рту появился металлический привкус. Перед глазами поползли темные точки.

И вместе с ними пришла еще одна вспышка.

Брат.

Не лицо. Рука.

Ладонь, ударившая по воде один раз, когда плиту повело вниз.

Карабин, сорвавшийся с петли.

Белая взвесь.

Илья, который уже толкал ее в узкий лаз наверх, не давая развернуться назад.

Нет.

Агния сорвалась с ритма. Правая нога ушла шире, корпус качнуло в сторону, линия соскользнула мимо плеча. На мгновение темная толща наклонилась. Паника не врывается с криком. Она приходит очень тихо. Одним коротким ощущением, что вверх больше нет. Что ты потеряла направление. Что света над тобой не существует.

Агния ударила пальцами по линии и поймала ее.

Шершавый синтетический трос ободрал перчатку, но этого хватило.

Есть линия. Есть верх. Работай.

Она заставила себя сделать паузу длиной в один удар сердца. Ровно столько. Не больше.

Потом снова пошла вверх.

На пятнадцати метрах тело начало подбрасывать само. Сжимавшие легкие объем и давление медленно отпускали, и воздух внутри расширялся. В другой ситуации это принесло бы облегчение. Сейчас нет. Сейчас каждый метр к поверхности был растянут мучительно, как если бы она выбиралась сквозь густое стекло. Свет расползался сверху тусклым пятном. Уже можно было различить собственную руку на линии, темный циферблат часов, бледные контуры татуировок на запястье, линии глубин, набитые поверх старых рваных шрамов.

Под водой эти линии казались почти живыми.

Суша оставила на ней грубые отметины: камень, металл, трос, чужая неосторожность, ее собственная злость. Она давно перестала прятать руки. Просто однажды закрыла белые полосы картой глубин, как будто можно нанести на кожу место, где ты навсегда потерялась, и таким образом получить над ним власть.

Не получила.

На десяти метрах в горле уже стоял крик тела.

Вдохни.

Сейчас.

Немедленно.

Она крепче стиснула зубы. Воздух нельзя экономить жадностью. Воздух экономят спокойствием. Эта мысль всплыла старая, чужая и слишком знакомая.

Илья говорил так перед каждым сложным проходом.

Ниже семи не дергайся, Агни. Паника жрет воздух быстрее воды.

Тогда она злилась, что он говорит с ней как с маленькой.

Теперь от одного воспоминания у нее свело челюсть.

Свет стал резким. Поверхность уже нависала над головой колеблющимся серебристым потолком. До нее оставалось всего ничего. Всего несколько метров. Самая опасная часть для тех, кто решил, что уже спасен.

Легкие горели так, будто внутрь насыпали раскаленной соли.

Поля зрения сузились в трубу.

На последних двух метрах она перестала чувствовать ноги.

Еще один гребок.

Еще.

И в тот момент, когда пальцы почти задели нижнюю кромку света, память ударила последний раз.

Илья не пошел за ней.

Вот что ломало ее не во сне, не в годовщины, не в разговорах с матерью. Вот что ломало в самые глупые секунды, когда она стояла за кофе в очереди или завязывала шнурки, или проверяла снаряжение перед погружением.

Он не пошел за ней.

Он заставил ее жить.

Это было хуже любой смерти.

Агния вылетела на поверхность слишком резко.

Холодный воздух хлестнул по лицу. Мир сразу ворвался шумом: хлопок маленькой волны о борт платформы, скрип карабина на буйке, крик чайки где-то в стороне, собственный судорожный вдох, который все-таки прорвался не как полноценный глоток, а как рваный, болезненный всхлип.

Она сорвала с носа зажим.