Максим Сонин – Письма до полуночи (страница 64)

«Таника», – зазвучало в голове странное слово. Кажется, так меня называл папа. Я вспомнила, что собиралась позвонить маме, но совершенно о ней забыла. Теперь мне было о чем ее спросить.

– Алло? – Мама подняла трубку после первого гудка, слышно ее было не очень хорошо, но терпимо.

– Привет, мама, – сказала я.

– Все в порядке, Таня? – спросила мама.

– Да, – сказала я. – Прости, я в подвале, поэтому может быть плохо слышно.

– В каком подвале? – спросила мама.

– Тут кафе в подвале, – сказала я. – У меня к тебе есть вопрос.

– Что такое? – спросила мама. – Что случилось?

– Мне кажется или папа в детстве называл меня «Таника»? – спросила я.

Мама чуть помолчала.

– Правда, – сказала она наконец. – Когда ты родилась, ему хотелось, чтобы тебя назвали Вероникой, но в конце концов мы назвали тебя Таней, в честь моей мамы. Он иногда называл тебя Таникой – просто склеивал два имени. А почему ты вдруг спрашиваешь?

– Ты никогда меня так не называла, – сказала я.

– Нет, – сказала мама, – потому что это было его специальное имя.

– Почему ты мне об этом не рассказывала? – спросила я.

– Наверное, – мама еще помолчала, – потому, что боялась, что ты этого не помнишь и будешь расстраиваться.

– Я помню, – сказала я. – Я только что вспомнила.

– Я очень рада, – сказала мама. – Я тебе этого не показывала, но на той фотографии у нас на полке, на которой я держу тебя на руках, сзади написано: «Елена, Кирилл и Таника, 2002». Я об этом совсем забыла.

– Точно! – сказала я, вспомнив, что давно хотела спросить про фотографии. – Можно еще один вопрос?

– Давай, – сказала мама.

– У вас в походном альбоме есть много фотографий с каким-то парнем, таким бородатым, – сказала я. – Кто это? Я никогда его не видела.

– Знаешь, Таня, – сказала мама, – когда-нибудь я тебе про это расскажу, но не сейчас.

– Хорошо, – сказала я. – Прости.

Что-то в мамином голосе заставило меня проглотить дальнейшие расспросы.

– Я очень рада, что ты вспомнила про «Танику», – сказала мама. – Это так странно и неожиданно.

– Да уж, – сказала я. – Мне, наверное, пора.

– Давай, – сказала мама, – увидимся вечером.

Распрощавшись с мамой, я поняла, что больше не смогу читать. Голова уже начала гудеть от количества новой информации (хотя, возможно, это было всего лишь последствие коктейля). Телефон показывал без двадцати девять. Я махнула официантке и, когда она подошла, попросила счет.

На улице стемнело, и я обнаружила, что почти ничего не чувствую. Казалось, что я, вместе с Москвой, потеряла все краски. Осталась только бетонная пустота, которую не хотелось заполнять даже сигаретным дымом. Я прошла вверх по переулку до Мясницкой, повернула влево, чтобы вернуться к Политехническому музею.

Постояла на перекрестке, побродила туда-сюда по тротуару. Вокруг сновали люди, шумели машины, а я просто пыталась что-нибудь ощутить, но от меня будто осталось лишь тело. Я не ощущала себя гоблином, потому что ощущать было некому. Мне казалось, что по улице медленно перекатывается бессмысленное нагромождение костей и кожи.

– Таня? – позвал кто-то из сумерек.

Я поняла, что спустилась по Лубянскому проезду к выходу из Китай-города.

– Привет, – сказала я, пытаясь разглядеть приближающегося ко мне человека.

– Привет, – сказала Маруся. – Спасибо, что согласилась встретиться.

– Ничего, – сказала я. – О чем ты хотела поговорить?

– Ты хочешь прямо здесь? – спросила Маруся.

Она оделась очень красиво – в узкие темные джинсы и полупрозрачную блузку, надетую поверх черного спортивного лифчика. Картинку довершала фиолетовая толстовка на молнии, которую Маруся не только расстегнула, но и чуть спустила в плечах, чтобы обнажить ключицы и грудь.

– Давай пройдемся, – сказала я, хотя мне было плевать: мы могли бы прямо там раздеться и броситься друг на друга – я бы даже не сопротивлялась.

Мы пошли в сторону от метро и после нескольких поворотов оказались посередине широкой лестницы, которая, кажется, служила каскадом скамеек для отдыхающих. Всю дорогу Маруся молчала, задумчиво качая головой.

Мы поднялись на самый верх лестницы и сели в углу, скрытые от улицы углом нависающей над лестницей детской площадки. Я никогда раньше не замечала этого места и удивилась необычной для Москвы архитектуре. Оттуда, где мы сидели, не было видно никакой природы, кроме неба, – нас окружал бетон, металлические ограды и деревянные балки.

– Я очень хотела с тобой поговорить, – сказала Маруся, – но сначала я хотела бы еще раз извиниться.

– Проехали, – сказала я.

– Нет, – сказала Маруся, – не проехали. Ты очень много для меня сделала, и я не хочу, чтобы ты думала, что я этого не ценю. Вот только что я хотела тебя поцеловать и подумала, что это было бы довольно круто, такой спонтанный поцелуй, но потом решила, что это будет нечестно и неправильно.

– Молодец, – сказала я, – сначала нужно спросить согласия.

– Я знаю, – сказала Маруся, – что ты сейчас встречаешься с Аной.

– Откуда? – спросила я.

Даже это откровение не вызвало у меня ни тени эмоций. Я просто перегорела.

– Я пару раз видела вас вместе после уроков, – сказала Маруся. – Но я никому не говорила!

– Верю, – сказала я.

– Спасибо, – сказала Маруся. Она свесила голову и молчала.

– Знаешь, я бросила курить, – сказала она вдруг.

– Почему? – спросила я – это казалось естественным продолжением беседы.

– Потому что мама ругалась. И потому, что надоело, – сказала Маруся.

– Молодец, – сказала я.

В другой раз я бы подумала, что это очень странно – сидеть рядом с такой девушкой, как Маруся (а она выше меня почти на две головы), и слушать жалобы на маму. Может, если бы мне было не плевать, я бы положила ей руку на плечо.

– Я очень хочу тебя обнять, – сказала Маруся.

– Обнимай, – сказала я и почти сразу почувствовала Марусино дыхание рядом со своим ухом.

Кажется, что-то происходило с моим телом – чуть поменялись ощущения воздуха. Наверное, Маруся меня обняла.

– Спасибо тебе, Таня, – сказала Маруся.

И тут я почувствовала шевеление в душе. Я что-то почувствовала. Я удивилась тому, что она не замечает, насколько мне плохо. Одного этого движения было достаточно, чтобы заново запустить механизмы в моей голове. Мне необходимо было встряхнуться.

– Ударь меня по щеке, – сказала я Марусе.

– Что? – спросила Маруся.

– Поцелуй меня, – сказала я.

Она недоверчиво затрясла головой и попыталась заглянуть мне в лицо. Я положила руку ей на затылок и потянулась к ее губам. Мне просто хотелось, чтобы что-нибудь произошло. Мне хотелось ее укусить и почувствовать кровь на губах, мне хотелось ее ударить, закричать, броситься бегом по улице. Я понимала, что сейчас нарушу все стандарты согласия, и, тем не менее, тянула Марусю к себе. Она не сопротивлялась, но в глазах у нее застыл испуг. Я хотела почувствовать отвращение и ненависть к себе, хотела дрожать и биться о землю головой, хотела плакать. И в этот момент в кармане завибрировал телефон.

Мне очень редко звонят, поэтому я сразу взяла трубку:

– Алло?