Максим Сонин – Письма до полуночи (страница 19)

Я с удивлением обнаружила, что Лиза молча слушает, как я говорю Тане о своих занятиях. Оказывается, было время, когда Лиза молчала больше меня.

– Таня? Аня? – раздался знакомый голос.

Я открыла глаза и несколько раз моргнула, пытаясь проснуться. Таня чуть отодвинулась, убрала руку с моего колена.

– Отдыхаете? – спросил тот же голос, и я уже по интонации поняла, что это какая-то сука, – странное чувство, будто это все уже было, сковало горло.

– Ана себя плохо почувствовала, – сказала Таня, и я снова попыталась пробудиться – нужно было ее поддержать.

К нам, я еще толком не вспомнила куда, пришел кто-то плохой.

– И часто так? Может быть, сходить к врачу? – голос.

– Мы сейчас пойдем, – Таня, кажется, попыталась подняться.

Я крепко сжала ее руку, потому что ничего, кроме этой руки и страшного голоса, в моем мире не было.

– Да что вы, так мило сидите. Оставайтесь. На мою математику можете не приходить.

М-да, именно чего-то такого нам не хватало. Я наконец-то открыла глаза и увидела Георгия Александровича. Он стоял на самом краю тени и ухмылялся – почти так же, как и тогда, на первом этаже школы. Я уже поняла, что мы так и сидим на скамейке в тени Афанасьевского переулка.

Чтобы не смотреть на лицо Георгия Александровича, которое вызвало у меня приступ рвоты, я стала рассматривать его потертый пиджак и брюки. Проговорила в голове мантру, которую выдумала себе сама в прошлом году: «Учителей должно быть жалко – их не нужно бояться». Во-первых, потому, что школьные наказания ничего не значат, у нас не Америка – даже после уроков оставить тебя не могут, как в «Клубе „Завтрак“». Во-вторых, потому, что в школах вроде моей учителя боятся детей (а на самом деле их родителей) гораздо сильнее, чем дети (и уж тем более их родители) боятся учителей. А в-третьих, мы не делали ничего неправильного – но, несмотря на мантру, я сильно испугалась Георгия Александровича. Я чувствовала себя плохо – Таня мне помогала. А он все не уходил. И чем дольше его глаза сверлили мое лицо, тем хуже мне становилось.

– Вы так мило смотритесь вместе. – Он говорил будто шестиклассник.

Интересно, сколько ему лет? Лет сорок пять, а выглядит уже совсем истрепанным. Усы эти дурацкие. Очки не носит почему-то, щурится. Я почувствовала, что меня сейчас вывернет наизнанку. Может быть, дело было в сотрясении, но почему-то я была уверена, что именно лицо и эти сощуренные глаза стали настоящим катализатором моей близящейся смерти.

– Мы сейчас пойдем, – сказала Таня и осторожно коснулась моего бедра: видимо, не была уверена, что я уже проснулась.

– Да, мне уже лучше, – я отодвинулась, зная, что Георгий Александрович все равно заметил ее жест.

– У тебя хорошая подруга, – сказал он мне.

– Мы сейчас пойдем, – повторила Таня.

Ее глаза внезапно заблестели. Георгий Александрович удовлетворенно кивнул и направился к школе.

– Сволочь, – процедила Таня и тут же посмотрела ему вслед, будто боясь, что учитель мог ее услышать.

– Ты чего? – спросила я.

Ну, прогуляли. Ну, бывает. Что расстраиваться? Да и что он сделает? Я уже успокоилась и пыталась понять, почему еще мгновение назад меня наполнял такой животный страх.

– Сволочь, – Таня сжала правую руку, ту, которая только что скользила по моему бедру, в кулак, стукнула по скамейке.

– Пойдем, – сказала я, поднимаясь.

– В школу?

Математика, математика, МХК, физика. Физику не жалко, жалко МХК. Екатерина Викторовна – хорошая учительница.

– Нет, – сказала я.

На хуй школу, потому что я не хочу находиться в здании, где работает этот упырь. Все-таки страх растворился не до конца. Вот только он почему-то все больше напоминал ненависть.

– Хорошо, – Таня улыбнулась.

Так и не заплакала. Ура.

– Гулять?

– Гулять.

Мы пошли вверх по Афанасьевскому, в сторону Старого Арбата.

Осень мрачно наступала вслед за нами. Казалось, что впереди деревья еще покрыты листвой, и теплый ветер переносит с тротуара на тротуар оторванный билет на концерт Ленинграда.

Этот концерт я помнила очень хорошо, потому что нам с Таней было всего по пятнадцать лет и охранник отказался нас пускать. Десять тысяч рублей псу под хвост – даже мне, не особенно заботящейся о деньгах, было обидно. Осень больше не казалась привлекательной. Я понуро брела вслед за Таней, думая о том, что мы еще совсем не взрослые и не скоро ими станем.

– Хочешь послушать? – Таня протянула мне наушник.

Мы на мгновение остановились и дальше пошли уже под тихую музыку. Тум-тутум-тум-тутум.

– Пинк Флойд, – сказала Таня.

– Я узнала!

Мы уже однажды их слушали. В автобусе. Он вез нас на Звенигородскую биостанцию. Так, в автобусах, поездах, я, наверное, с Таней и подружилась.

– Грустно, – сказала Таня.

– Почему? – спросила я.

Мы шли совсем рядом, потому что иначе не хватало бы длины наушников. Ее плечо все время касалось лямки моего рюкзака, и это казалось мне чем-то очень нежным, а ведь я только что дремала, положив голову ей на плечо.

– Не знаю. Помнишь биостанцию? – спросила Таня.

– Помню.

Мы все время пытались вырваться с территории, хотя там, в общем-то, было не так уж плохо. Кто-то из мальчиков, наверное Юрец, сказал, что они ночью бегали на кладбище, и мне очень хотелось там побывать.

– Помнишь, как мы ночью в лес сбежали?

Я помнила, конечно. Как такое можно не помнить?

– Ты упала в яму, – сказала я.

– Я упала в яму, – подтвердила Таня.

Это правда. Сразу за невысоким забором биостанции Таня провалилась в яму. Треск жуткий и чернота. И я прижимаюсь к забору – Таня сломала ноги, обе; взрослые уже проснулись, уже спускаются по скрипучей лестнице; мы поедем домой; родителям я все объясню, и мне ничего не будет; Таня умерла, ее доедают черви, которых мы днем рассматривали в микроскоп; по земле спешат черти с клешнями, водяные скорпионы – на биостанции их держат в стеклянных банках, но мы уже не на биостанции, мы в лапах дикой природы.

– Аня? – тихий голос из-под земли.

– Таня? – Я разгребаю ветки, понимая, что никто не придет, – все спят.

– Я тут, – Таня говорит спокойно.

– Хватай руку, – я тянусь в черноту, надеясь, что то, чего я коснусь через мгновение, окажется Таней. Пальцы, теплая рука. – Осторожно, – говорю я и помогаю ей выбраться из ямы.

– Спасибо, – Таня садится на землю, и на мгновение мне кажется, что она снова провалилась в черноту.

Потом я замечаю ее белый воротник – глаза уже привыкли к темноте. Я сажусь рядом, свешиваю ноги в яму. Это храбрость, потому что я не знаю, что там.

– В порядке? – спрашиваю я.

– В порядке, – говорит Таня.

Она берет меня за руку, и мы сидим в темноте, на краю бездны, которая на следующий день оказалась обычной канавой.

– Я упала в яму, – сказала Таня, и мне почудилось, что мы снова на краю черноты.

Ноги на мгновение перестали чувствовать землю, и я врезалась в Таню, обхватила ее руками, чтобы не упасть. Ее щека оказалась совсем рядом с моими губами, и я почувствовала слабый лимонный запах и дыхание возле собственного уха.

– Ана…

Я стояла не шевелясь, не отодвигаясь, боясь, что тогда наши губы окажутся слишком близко.

– Здесь люди, – шепнула Таня и сама отступила, отвернула голову.