Максим Сонин – Письма до полуночи (страница 17)
Она сидела у окна и мрачно пила чай из большой белой кружки. Я с удивлением заметила, что она на меня не сердится, а скорее чем-то расстроена.
– Стихи читала, – сказала я.
Я еще не совсем доросла до того, чтобы спрашивать маму: «Что случилось?»
– Ты ничего не хочешь мне рассказать? – спросила мама.
– Не знаю, – сказала я. – О чем?
– О школе. Что-то случилось? – Мама повернулась ко мне, поставила чашку на стол и задумчиво кивнула в сторону окна: – Ты бросила курить.
– Я не курю, – сказала я.
– Последние пару дней, – сказала мама. Она сморщилась и помахала рукой перед носом: – Я же чувствую.
Я не знала, что сказать, поэтому открыла холодильник и уставилась на коробку с яйцами, которую кто-то бросил поверх зеленого лука.
– Достань «Рафаэлло», – сказала мама.
Я машинально взяла с полки бумажный куб и чуть покачала его в руке, проверяя на пустоту. Мама не любит, когда я, съев все конфеты, оставляю в холодильнике коробку с обертками. К счастью, я съела не все конфеты.
– Чай, – мама указала мне на чашку, накрытую блюдцем, которая стояла на самом краю стола.
Я совсем ее не заметила.
– Что случилось в школе? – спросила мама снова.
Она все еще не злилась, и из-за этого я испугалась еще сильнее. В голове все перемешалось.
Я хотела сказать ей, что мне очень нравится Таня, но вместо этого сняла с чашки блюдце и стала пить теплый, совсем несладкий чай. Мама вздохнула и встала, будто собираясь уйти.
– Мам, я просто плохо себя чувствую, – сказала я – это была правда.
– Что у тебя болит? – Мама подошла ко мне, положила руку мне на плечо.
Пришлось сжаться, чтобы не заплакать.
– Аня, что такое? Что случилось? – Мама обняла меня, погладила по голове: – Аня-Аня.
Я не стала ее поправлять, но говорить совсем расхотелось. Вместо того чтобы что-нибудь рассказать, я закрыла глаза и попыталась задремать. Было очень тепло и мягко.
Глава двенадцатая
Все застреленные полицейские были местные. Все выросли в Ричмонде, все ходили в одну и ту же школу, хоть и с разницей в десятилетия. Самому старшему из погибших было за пятьдесят, самому молодому – чуть больше двадцати. Во сне я перечитывала список имен, раз за разом будто пытаясь разыскать в нем какую-то зацепку, но в глаза бросалось только множество фамилий на «Б»: «Браун», «Брин», «Бендарик», «Борк». Черно-белые лица проскакивали одно за другим – усатые, обрамленные бакенбардами и бритые, смуглые, светлые, чистые. Я проснулась в холодном поту – казалось, что всю ночь я провела на параде умерших. Это начинало надоедать.
Я лежала в кровати, за окном шумели деревья. Я не могла вспомнить, как оказалась здесь, – видимо, мама отвела меня в комнату. Так в детстве, когда мы возвращались с дачи, папа брал меня на руки и нес по лестнице, а я пыталась проснуться и о чем-нибудь его спросить, но глаза отказывались открываться.
Стрельба в Ричмонде занимала меня только во сне, потому что днем я думала об Алисе и Тане. И о Лизе, которая с каждым днем становилась все отстраненнее. Я заметила, что она перестала разговаривать с Таней и ходить курить к Кофемании. Юрец все чаще прогуливал уроки. Один раз я видела, как он стоял возле школы, за пять минут до первого звонка, и пил что-то из коричневой фляжки. Когда я подошла, чтобы поздороваться, от него сильно пахнуло чем-то крепким, алкогольным. Как будто он облился дешевым одеколоном.
Но по утрам я встречалась с Алисой и на время забывала об этих переменах.
После разговора с мамой я поняла, что больше никогда не буду курить, потому что мне еще никогда не было так стыдно. Я решила, что расскажу об этом Алисе, чтобы иметь свидетеля своей решительности. Я чувствовала, что хочу в чем-нибудь ей довериться, чтобы ей принадлежал какой-нибудь мой (пусть самый маленький) секрет.
– Привет, – сказала Алиса, она ждала меня у основания моста, в тени гранитной лестницы.
– Привет, – я провела рукой по карману джинсов и дернулась, почувствовав пустоту на месте сигаретной пачки.
Я уже хотела сказать Алисе про курение, но тут она взяла меня за локоть, подвела к стене:
– Это ты попросила Таню мне написать?
Я попыталась вырваться, но локоть больно ударился о камень. Мне не понравилось, что она решила прикоснуться ко мне без предупреждения, хотя мы часто держались за руки. Я собиралась поговорить с ней о курении, а вместо этого Алиса захотела обсудить со мной Таню. Таню, которую я не обсуждала даже с родной матерью.
– Ты попросила Таню мне написать? – повторила Алиса.
Я увидела в ее глазах испуг и поняла, что мои симпатии и антипатии тут ни при чем. Алиса правда хотела узнать, почему ей написала Таня.
– Я. Ты чего? – Я снова дернулась, и она не стала меня удерживать.
– Прости, – Алиса протянула ко мне руки: – Аня, прости.
– Не подходи ко мне, – я сделала шаг назад, споткнулась о ступеньки и упала, ударилась затылком о гранит.
Голову пронзила боль, перед глазами засверкали звезды. На мгновение мне показалось, что небо скрыли фиолетовые тучи.
– Аня, – откуда-то сверху, будто сквозь толщу воды, донесся до меня Алисин голос; она, кажется, села рядом со мной, положила мою раскалывающуюся голову себе на колени.
Я хотела оттолкнуть ее, хотела подняться и выйти из тени моста, но тело совсем не слушалось – только боль, только тихий голос:
– Аня, Аня…
Что же с ней не так?
Я попыталась вспомнить, держала ли я в руках телефон. Он разбился? Сигареты – в поле зрения не было земли – только стена и крыши домов. Где-то справа должны были вырываться из земли белые колонны храма. Чтобы не думать о пульсирующем затылке, я попыталась собраться с мыслями. Сегодня вторник. Всего четыре дня назад я впервые оказалась на Патриаршем мосту рядом с Алисой. Казалось, будто прошла целая вечность.
Еще неделю назад я думала, что живу в самом обычном мире, и вот я лежу на земле рядом со странной девочкой, у которой рука перевязана бинтом. Кто эта девочка?
Ее пальцы скользят по моим волосам.
– Будет шишка, – сказала Алиса. И тише, склоняясь к самому моему уху: – Аня, прости меня, пожалуйста.
Я совсем не могла говорить. Голову тянуло куда-то вниз, к невидимой земле. Наверное, сотрясение, подумала я.
– Аня? – Испуг в голосе.
Слава богу. Вот сдохну сейчас, и посмотрим, что ты будешь делать. Наверное, напишешь все-таки Тане: «Таня, прости, что я так ответила».
– Ничего, Алиса, я понимаю, – ответит Таня.
У меня в голове она разговаривала моим голосом.
– Давай встретимся, – скажет Алиса.
– Когда? – Таня будет нервничать, потому что ей хочется все всегда планировать самой.
– Завтра перед уроками. На Патриаршем мосту, – скажет Алиса.
– Не знаю. Во сколько? – Таня подумает о том, что для того, чтобы встать в пять утра, достаточно не ложиться спать чуть дольше обычного.
– В семь, – скажет Алиса, – или в шесть.
– Хорошо.
И Таня придет. На ней будут джинсы и синяя рубашка, жилетка, тоже синяя, но темнее. Она носит обручи? Я однажды видела ее с обручем – на ее день рождения в шестом классе. Она накрасится. Может быть? Наверное, не так, как на нашем свидании…
Я почему-то представила себе тюремную камеру и горящее табло на стене: «СВИДАНИЕ ОКОНЧЕНО». Все-таки я очень сильно ударилась головой.
– Аня! – Алиса встряхнула меня за плечо. – Аня, я сейчас вызову скорую.
– Ана. Меня зовут Ана, – шептала я, пытаясь подняться.
Наконец удалось сесть, опереться на Алисино плечо. Я хотела сделать ей больно и попыталась сжать теплую кожу, вонзить в нее ногти, но рука почти не слушалась.
– Сколько времени? – Я все еще говорила очень тихо, но Алиса меня услышала.
– Десять минут прошло. Как голова? – Она провела пальцем по моей щеке.