Максим Шраер – Набоковская Европа. Литературный альманах. Ежегодное издание. Том 2 (страница 33)
В этом вопросе с ним вполне может быть согласен и В. Набоков. По его мнению, литература не что иное, как просто игра слов, и конечно, такая литература должна быть отдельной от общества или толпы и не должна отвечать за них. Ввиду того, что он почти всю жизнь прожил за границей СССР, он мог высказывать все, что он хочет, невзирая на мнения оставшихся на Родине. Как известно, во многом благодаря тому, что «Ревизор» и «Мёртные души» были высоко оценены В. Белинским, эти произведения стали классическими и литературными образцами русской словесности «натуральной школы» 19 века. Они и до сей поры крепко стоят на вершине русской литературы.
Однако, об этих произведениях В. Набоков думает совсем по-другому.. Он полагал, что ошибочно ставить успех этих двух произведений в зависимость от того, что они реалистично разоблачали тогдашнюю социально-бюрократическую машину режима в русской провинции, и т. д. Он даже высмеивает подобную точку зрения.
Успех «Ревизора» и «Мёртвых душ» действительно был чудом, только это был чудом языка. В. Набоков пишет: «Перед нами поразительное явление: словесные обороты создают живых людей». [В. Набоков, 1999, С. 83]
Русские революционеры-демократы видели в герое «Шинели» не только художественный образ, но и одно из условных исторических лиц. Однако В. Набоков видит в Акакие Акакиевиче Башмачкине только «призрак», который ненароком принял личину мелкого чиновника». «Русские прогрессивные критики почувствовали в них образ человека угнетенного, униженного, и вся повесть поразила их своим социальным обличением». [В. Набоков, 1999, С. 126] Для В. Набокова самое важное – это искусство, а все прочее должно быть поставлено на второй план. Он был недоволен В. Белинским именно потому, что тот декларировал примат общественных ценностей над художественными. Он писал: «если вы хотите узнавать что-нибудь о России, если вы жаждете понять, почему продрогшие немцы проиграли свой блиц, если вас интересуют «идеи», «факты», «тенденции» – не трогайте Гоголя… Не троньте его, не троньте. Ему нечего вам сказать. Не подходите к рельсам». [В. Набоков, 1999, С. 131]
Однако, подобные высказывания мы и найдем в откликах и в статьях ранних ОПОЯЗовцев. Мы хорошо помним, что ещё полвека тому назад В. Шкловский говорил, что «В основе формальный метод прост. Возвращение к мастерству. Самое замечательное в нем то, что он не отрицает идейного содержания искусства, но считает так называемое содержание одним из явлений формы». [В. Шкловский, 1990, С. 235] И сегодня, когда мы находим у В. Набокова подобные фразы, мы не должны удивляться: «Настоящий читатель не ищет сведений о России в русском романе, понимая, что Россия Толстого или Чехова – это не усредненная историческая Россия, но особый мир, создающийся воображением гения. Настоящий читатель не интересуется большими идеями: его интересуют частности. Ему нравится книга не потому, что она помогает ему обрести „связи с обществом“ (если прибегнуть к чудовищному штампу критиков прогрессивной школы), а потому, что они впитывает и воспринимает каждую деталь текста, восхищается тем, чем хотел поразить его автор, сияет от изумительных образов, созданных сочинителем, магом, кудесником, художником. Воистину лучший герой, которого создает великий художник – это его читатель». [В. Набоков, 1999, С. 26]
Однако, разве между В. Набоковым и ОПОЯзовцами было только сходство, но не было никакого различия? Нет, это не факт.
Различие между ними главным образом состоит в том, что они по-разному смотрели на вопрос о творческой личности. Согласно формалистам, литература эта внеличностная сила, некая система, существующая отдельно от творческой личности. Поэтому язык появился прежде идей. Личное сознание также не что иное, как продукт языковой системы. «Значение не было творимый продукт автором при помощи его личного и неповторимого внутреннего сознания, а продукт бывшей структурой языка». [Glynn M. Vladimir Nabokov, 2007, p. 49] К. Барт в своей статье «На смерть автора» пишет: «Если не было и А. С. Пушкина, „Евгения Онегина“ все равно бы кто-нибудь написал». В. Шкловский тоже говорит, что ему кажется, что не он пишет книгу, а время при помощи его рук пишет о себе.
Можно представить, что с этими мнениями, В. Набоков бы ни в коем случаю не согласился. Согласно его видению, в творчестве личный талант художника играет очень важную роль, без него не может быть никакого художественного произведения. Он же неоднократно подчёркивал: «Но есть только одна школа – школа таланта». «И в то время как художественная индивидуальность может воспроизводить только саму себя». [Набоков, 2002, С. 213]
Вот что такое несходство в подобном!
В. Набоков: Лекции по русской литературе / Набоков. В. М.: Издательство Независимая Газета, 1999.
В. Набоков: О Набокове и прочем. Интервью Рецензии Эссе / Набоков. В. М.: Издательство Независимая Газета, 2002.
В. Шкловский: О теории прозы / Шкловский. В. М.: Советский писатель, 1983.
В. Шкловский: Сентиментальное путешествие/Шкловский. В. М.:Новости,1990.
В. Шкловский: Улля, Улля, Марсиана!, Ход коня/Шкловский. В. М.: Книгоиздательство Геликон, 1922.
В. Шкловский: Ход коня, Сборник статей / Шкловский. В. М.: Книгоиздательство Геликон, 1922.
Glynn M. Vladimir Nabokov: Bergsonian and Russian Formalist Influences in His Novels / Glynn M. Vladimir Nabokov. M.: Palgrave, 2007.
Алексей Филимонов
Рецензия на книгу о Набокове
Сквозняк бессмертия[152]
«Сквозной поезд» из «Защиты Лужина» – одна из метафор пассажира в вечности и всего набоковского творчества, не перестающая, кажется, разворачиваться на наших глазах. В ней – кровная связь с жизнью и культурой («молчали жёлтые и синие, в зелёных плакали и пели» (А. Блок), манящая даль его свободной прозы, особые отношения с вещным миром, сложившиеся у писателя со времён счастливого детства, когда прогресс был синонимом удобства и материальных благ. Тоска по блаженству вещей – осталась у него на всю жизнь. Отсюда – страх перед расставанием, забвением вещи. «Вещь – подобие человеческое, и, чувствуя это подобие, нам нестерпимы её смерть, её уничтожение» (Из доклада «Человек и вещи», Звезда. 1999. №4. Публикация А. Долинина).
Книга Юрия Левинга – поэтическое и литературоведческое исследование феномена нечеловеческой скорости обретения материей новых, небывалых доселе технократических форм, преломивших человеческое бытие и возможно, художественную литературу, опережающую обыденное сознание в попытке преодолеть будущее. «Из Москвы – в Нагасаки, Из Нью-Йорка – на марс!» – так воспевал «грезофарс» немногих Северянин. Урбанизация совпадает с веком Набокова. Вещный мир вторгается в быт и бытие, пересотворяя их. Создаётся новый метатекст, как конвейер сборки использует массовый функциональный труд, так и литератор пользуется устойчивыми приёмами. Понятие души в жизнесмерти вещей получает иное очертание и описание. Сама материя словно обретала иные свойства, то трансформируясь в небывалое доселе оружие массового уничтожения, то обещая безграничное счастье и комфорт. Для Набокова и его современников, неконтролируемый сверхновый взрыв эволюционирующей материи, явленный человечеству в конце Х1Х века, и покоривший стихии, – «бессмертья, может быть, залог», на пути пересечения грани миров, указуемых «шестым чувством» (Гумилёв), в попытке «Стихии чуждой, запредельной, Стремясь хоть каплю зачерпнуть» (Фет).
«Именно Набокову, – отмечает автор, – как парадоксально это ни звучит, пришлось защищать от современников материальную культуру своей эпохи, призывая в гимне урбанистическому столетию наслаждаться «восхитительными машинами, огромными лестницами, развалины которых грядущее будет лелеять, как мы лелеем Парфенон; его удобнейшими кожаными креслами; которых не знали наши предки; его тончайшими научными исследованьями; его мягкой быстротой…«» (Из доклада «On Generalities», Звезда. 1999. №4).
Сами разделы и главы книги словно диктуют отрывистый, но слитный ритм проживания набоковских отношений с очеловеченной материей: «Тела и Тексты – Воскрешение электричества – Телефон: канал в потустороннее – Уличная реклама – Железнодорожная метафора – Иерархия классов – Проводник в бессмертье – Поезд. Любовь. Фатум – Подземка – Метафизика гаража – Секс в автомобиле – Насекомые, птицы и рыбы – Музыка полёта – Гибель лётчика…». «Заблудившийся трамвай» Гумилёва словно предопределил «горний путь» Набокова и птицы Сирин, не ведающей государственных и метафизических границ.
В языке железнодорожного состава Набокову иногда чудился «грубый хорей» – словно поезд вычленял из пространства некую ещё нечленораздельную речь, которой способствовала скорость в достижении сверхгоголевской дали среди гребней предапокалиптических закатов. Роман Тименчик пишет в предисловии: «В стихах Набокова колёса экспресса „стихословят“, и увёртки межстихового переноса вторят всем порывам, заминкам и остановкам движения, делению путешествия и продолговатости самого состава и самих вагонов… Многое в произведениях Набокова основано на потаённом родстве слова и машины». Однако, есть некоторая тютчевская Probleme в том, как именно вещь переходит в тень, в строки. Наверное, Набокову суждено было родиться именно в России, где, как нигде, отношения между вещью и человеком напряжены до предела. Как примирить «тонконогого жеребёнка» и «стальную конницу»? Для Сергея Есенина сей предвидимый им, неразрешимый конфликт завершился трагедией: «О, электрический восход, Ремней и труб глухая хватка…» Для Набокова, дачника и горожанина одновременно, подобное противостояние, перенесённое в иную плоскость, стало продуктивным катализатором.