Максим Шраер – Бегство. Документальный роман (страница 72)

Дед Аркадий происходил из еврейской семьи среднего достатка («мелкобуржуазной», как говорили в годы его советской молодости). В детстве он ходил в хедер, начальную еврейскую школу, и до конца жизни помнил еврейскую грамоту. В семье было еще шестеро детей, и трое из них – брат и две сестры деда – стали сионистами-социалистами и бежали в подмандатную Палестину, как тогда называлось будущее государство Израиль. Еще один брат и две сестры остались в Советском Союзе. Юношей, в конце 1920-х годов, Аркадий перебрался с Украины в Москву. Два-три года он проработал каменщиком, и это позволило ему более-менее затушевать свое происхождение, влиться в ряды пролетариата, и поступить в инженерный вуз. К тому времени, как он познакомился с бабушкой Анной Михайловной, родители его уже умерли. Прабабушка Хана-Фейга скончалась в 1935 году в родном Каменец-Подольске, а прадедушка Илья (Ихиль) Поляк умер в 1933 году в Биробиджане у советской-китайской границы, куда он уехал – за тридевять земель – строить Еврейскую автономную область. Дед Аркадий стал успешным советским специалистом, инженером-телефонщиком. Но отличие от бабушки Ани, даже прожив в Москве много десятков лет, он так и не перелицевался из ярко выраженного еврея в среднестатистического советского гражданина. Он был евреем во всем: в своих достижениях, в том, что подвергал сомнению общепринятые истины, в том, что знал толк в горько-сладком еврейском юморе. Но прежде всего он был евреем в своем восприятии истории. Дедушка Аркадий держался так, что даже мне, в те до-отказные годы еще неискушенному московскому еврейскому мальчику, становилось предельно ясно: не надо питать иллюзий насчет ассимиляции. Дед пылко ненавидел советский режим, хотя большую часть жизни умудрялся не проигрывать системе в ее идеологических играх и махинациях. Именно от него, из того, что он говорил, а точнее, не договаривал, или, еще точнее, из того, как именно он говорил за столом, и пошло мамино инакомыслие – сначала, в молодости, внутреннее, а позднее, открытое. Глубинное идеологическое инакомыслие деда составляло противовес бабушкиному советскому конформизму. (Хотя, собственно говоря, я вовсе не уверен, что термин «конформизм» приложим к поколениям советских людей, живших десятилетиями со сталинским дулом у виска.) И всю жизнь дед Аркадий мечтал об Израиле.

После Суэцкого кризиса и арабо-израильской войны 1956 года, когда советская политика в отношении Израиля стала нескрываемо враждебной, деду Аркадию пришлось отказаться от прямой переписки с родными в Израиле, дабы не навредить собственной карьере и будущему своих детей. Он прибегнул к услугам Мэри К., высокопорядочной еврейской дамы из Ленинграда, которая не столь опасалась за свое положение. Через этот канал в 1960-е годы шла корреспонденция в Израиль и обратно. На «конспиративный» адрес родственники присылали подарки из Тель-Авива, Хайфы и Бер-Тувии. Особенно насыщенной была переписка с сестрой Цилей, медицинским работником, бывшей женой израильского композитора Йоеля Вальбе. В 1965 году Циля воспользовалась недолгой интерлюдий в советско-израильских отношениях и решилась приехать в СССР. Поездка несколько раза откладывалась, и почти два года дед только и жил надеждой повидать любимую сестру. Они с братом не виделись сорок лет. После встречи с сестрой дед Аркадий еще больше загорелся идеей вывезти своих детей из России. Но в то время мои молодые родители были поглощены работой и карьерой, и об эмиграции даже слышать не хотели. А потом, в июне 1967 года, случилась Шестидневная война, и после «дивной победы» (выражение Владимира Набокова) маленького Израиля над многочисленными арабскими соседями, жаждущими его погибели, Советский Союз разорвал с Израилем дипломатические отношения. (Они будут полностью восстановлены лишь в декабре 1991 года, за две недели до распада СССР.) В стране началась открытая антиизраильская истерия, давшая режиму новые приемы антиеврейской риторики. Под рубрику борьбы с «сионизмом» теперь могла попасть практически любая государственная деятельность, направленная на подавление еврейской жизни и еврейского самосознания в СССР. В этой новой антисионистской (читай: антиеврейской) атмосфере я родился на свет и сделал свои первые шаги в (советском) мире. Сначала отец хотел назвать меня «Израиль», но родители решили не испытывать судьбу. При рождении я весил более 4-х килограммов, и поэтому (а также в дань тогдашней моде на имена) мне и дали имя «Максим». И все-таки… Родители мои штурмовали высоты советских карьер, доступные беспартийным евреям, и эмиграция, наверное, казалась им кинолентой из другой жизни. И все-таки первые зерна еврейской тяги к перемене мест дед Аркадий и его израильская сестра Циля заронили в их души именно тогда, в 1965 году в Москве, за два года до моего рождения.

Что свело моих родителей в 1962 году? Судьба? Наследие еврейских предков? Они познакомились на семейной свадьбе в Ленинграде, где наша родня со стороны отца жила еще с конца 1920-х годов. Так случилось, что Яня Шраер, старший брат моего деда Петра (Пейсаха) Шраера, был женат на Циле Бекман, двоюродной сестре деда Аркадия и тоже уроженке Каменец-Подольска. А на семейной свадьбе, куда была приглашена вся «мешпуха», браком сочетались Ева Бекман, приходившаяся кузиной одновременно моему отцу и моей маме, и Гилель Бутман, который вместе с группой соратников по подпольному еврейскому движению в 1971 году пройдет по так называемому «ленинградскому самолетному делу» и будет приговорен к 10 годам лагерей. Эта свадьба добавила еще один узелок к той веревочке, которая связывала моих дедов и соединяла кланы Поляков и Шраеров.

Выходцы из Каменец-Подольска ласково называли его просто «Каменец». Рассказы об этом почти мифологическом городе, в котором я так и не успел побывать, пронизывали мое московское детство. А вот для обоих моих дедов, которые там выросли и даже вместе играли в футбол, этот город был совершенно настоящим, родным. Каменец-Подольск (позднее Каменец-Подольский; ныне Кам'янець-Подільський) раскинулся по берегам реки Смотрич, неподалеку от границы с Австро-Венгерской империей, и в свое время был столицей Подольской губернии, важным ремесленным и торговым центром. Накануне Первой Мировой войны в городе проживало 23 000 евреев, что составляло примерно половину его населения. Предки моего деда Шраера жили в окрестностях Каменец-Подольска с конца 1840-х годов, когда его дед, николаевский солдат, получил позволение поселиться в селе Думаново. На протяжении нескольких поколений семейным делом Шраеров были мельницы. Последним в нашей династии мельников был дед моего отца, мой прадед Борух-Ицик Шраер, родившийся в 1875 году неподалеку от Каменец-Подольска, и умерший в Ленинграде в 1946 году. Он вырастил и поставил на ноги пятерых детей. Его первая жена умерла родами, произведши на свет девочку; малышка прожила всего год. Старшим детям, Яне (Якову) и Берте, к этому времени было два года и три года. В 1906 году прадед Борух-Ицик, успешный предприниматель, женился на Фане (Фрейде) Кизер. Она происходила из бедной еврейской семьи и тянулась к социализму. Двоих детей своего мужа она вырастила как своих родных. У прабабки Фани Шраер и прадеда Боруха-Ицика было трое сыновей: Муня (Моисей), Пуся (Пейсах, который позднее звался Петром) и Абраша (Абрам). Пуся, мой дед, родился в 1910 году. Уже в 1910-е годы семья перебралась из сельской местности, где стояли мельницы и где было сосредоточено семейное дело, в Каменец-Подольск, по тем временам значительный городской центр. Мой дед Шраер вырос в крепкой, состоятельной семье, где иудейским религиозным обрядам следовали от души, но без излишних строгостей. Младшее поколение получило традиционное религиозное воспитание, но вместе с тем и солидное европейское образование. Дома говорили на идише, и дети, конечно же, владели разговорным украинским и польским, а позже, в классической гимназии, овладели литературным русским языком. Насколько я могу судить, прадед Борух-Ицик не чурался современности и прогресса, но продолжал чтить еврейские традиции. В 1917 году, накануне двух революций, повергнувших Российскую Империю, мой прадед приобрел у обедневшего польского графа белый отштукатуренный особняк на Соборной улице, и где семья и поселилась в более почтенном окружении, среди пока еще не «битых сливок» местного общества. (В голову приходит известный каламбур Тэффи.) В течение 1917—1921 гг. в Каменец-Подольске часто менялись власти и оккупационные режимы: Временное правительство, большевики, украинская Директория, Добровольческая армия Деникина, войска Симона Петлюры. Потом город заняли польские войска, а потом снова пришли большевики – на этот раз надолго. Во времена НЭПа прадеду все еще удавалось обеспечивать для своей семьи в Каменце жизненный стиль высшего среднего сословия. Но даже при всей своей проницательности и опытности, прадед Борух-Ицик не мог предвидеть разрушительную силу и стремительность советского эксперимента. Кроме исторических факторов, в расколе семьи и бегстве с Украины сыграет роль еще одно важное обстоятельство. В 1924 году дядя моего отца, Муня Шраер (в будущем «Шарир), активист лево-сионистского движения, живо интересовавшийся аграрным делом, отплыл из Одессы в Яффу. Распавшаяся семья уже больше никогда не соединится. Со временем живой сын и брат в Израиле станет в глазах советской системы клеймом, потенциальным приговором против оставшейся в СССР семьи.