Максим Шраер – Бегство. Документальный роман (страница 28)
Особого, пусть и краткого, упоминания заслуживает прослойка моих бывших однокурсников, которые поступили в университет уже после прохождения армейской службы. На них при поступлении распространялись особые привилегии, но вот только многим после двухгодичной армейской или трехгодичной флотской службы нужно было сначала освежить свои знания школьной программы на особом подготовительном отделении. Поэтому выходило, что для получения университетского диплома им нужно было проучиться на год дольше, чем остальным. Как правило, «армейцы» (или «ветераны», как бы их назвали в Америке) были на четыре, а то и шесть лет старше нас, недавних выпускников школы, вчерашних старшеклассников. По сравнению с мальчишками семнадцати-восемнадцати лет, «дембеля» смотрелись, да и держались, настоящими «мужиками», носили усы, а то и бороды, красовались своей брутальностью, бывалостью, физической подготовкой. К тем, кто не служил и «пороху не нюхал», они относились покровительственно и с легким презрением, как умудренные жизнью старшие братья. С их точки зрения студенты-москвичи из интеллигентных семей были привилегированным пластом, воплощением роскошной столичной жизни. А мы, московские пижоны, поглядывали на демобилизованных как на неотесанных мужланов. Двое из армейцев отслужили «в Афгане». Они не упускали случая поведать какую-нибудь страшную бывальщину: как их сбросили на парашютах в глухой аул, чтобы биться с моджахедами, а вокруг – враждебное местное население. Или же как они разводили собак, чтобы ими питаться в зимние месяцы. Эту войну невозможно было выиграть, но вопреки всему Советский Союз вел в Афганистане военные действие до 1989 года. Само физическое присутствие реальных демобилизованных «афганцев» на нашем курсе заставляло нас, мальчишек, особенно остро почувствовать, как реальна угроза загреметь в армию и попасть в пепло.
Несмотря на изначальные трения и разницу в возрасте и жизненном опыте, к концу первого курса я подружился с двумя армейцами. Один из них, рябой великан по имени Сергей Дериглазов, был родом из казачьей станицы, с плодородной Кубани, куда он страстно желал вернуться по окончании учебы. Павел был человеком такой огромной физической силы, что время от времени ему было просто необходимо вздремнуть, иначе он не мог действовать, валился с ног от усталости. Обычно на лекциях он забирался на «Камчатку», где и засыпал с громким храпом. За сонливость и храп над Дериглазовым подтрунивали, но он, благодушный и могучий, обычно не обижался. Он пел казачьи песни, был патологическим чистюлей и неимоверно стеснялся женщин. Другим моим приятелем из числа армейцев был Леня Чумаченко, – полная противоположность Дериглазову. Живчик, черноморский бонвиван из Херсона, Леня после окончания десятилетки перебрался в Одессу. До службы на флоте он успел поработать маляром, красил дома вместе с напарником-одесситом («еврейчиком», как сам Леня ласково выражался в разговорах со мной, не имея в виду ничего дурного). Леня был дамский угодник, выпивоха и душа общества. И после первого любительского спектакля всем стало очевидно, что Леня обладал незаурядным комическим талантом. К весне первого курса, уже когда мы коротко сошлись, он щедро предложил поделиться со мной лекарством от «трипака», – на случай, вдруг понадобится («У меня в Одессе корешок в больнице работает, так таблетки достает», – пояснил Леня). И тут же, на одном дыхании, объяснил мне, что намерен зацепиться в Москве, потому что на юге «развернуться негде», а Черное море «мелковато будет», хоть и скучает он по своей девушке, «обалденной фрау», которая ждала его в Одессе.
23 февраля, в день Советской армии, наши армейцы наряжались в военную форму – с медалями, значками и нашивками. И хотя в глазах остальных одноклассников и преподавателей демобилизованные казались сплоченным союзом, в их среде существовала своя иерархия и свои группировки – и не только по национальной принадлежности и месту жительства, но и в зависимости от того, что каждый из них рассчитывал извлечь из высшего образования и жизни в столице. Поступление в Московский университет было счастливым билетом, давало надежду на приличную работу, вожделенную московскую прописку, на вознесение над провинциальным происхождением. В этой связи позволю себе привести невеселую историю, связанную с одним из моих однокурсников. Звали его Максуд, и родом он был он из Татарстана. У Максуда с самого начала был «план» – закончить курс, поступить в аспирантуру и закрепиться в Москве. Он был сметлив и безжалостен. Еще в начале учебного года стал приударять за Ниночкой – белоголовой мышкой-норушкой, которая прелестно трепетала ресницами и манерно растягивала гласные, как типичная москвичка из старых кинофильмов. Если не ошибаюсь, Ниночкин отец был главным хранителем в одном из московских музеев, специалистом по иконописи, отпрыском дворянского рода. Максуд окучивал Ниночку чуть ли не полгода – провожал домой, дарил цветы, – и так до тех пор, пока она не сдалась. Однако Ниночка поставила твердое условие: родители не должны знать, что ее ухажер – татарин, потому что они ни за что не позволят ей встречаться с нерусским. А уж с мусульманином или евреем тем паче. Взамен татарского имени Ниночка придумала своему поклоннику нейтральное русское имя «Сергей» (понимая или не понимая, какая в этом ирония – называть Максуда именем святого покровителя России Сергия Радонежского). Она стала пичкать Максуда русской классикой, таскать его по театрам и концертам. Если он звонил ей домой и к телефону подходили родители, то Максуд исправно представлялся «Сергеем». Может быть от того, что он исходил накопившейся ненавистью к русской интеллигенции, Максуд возненавидел и меня, московского еврея. А я сначала недоумевал: неужели он не видит, что мы оба чужаки, что вместе страдаем от этих имперских великорусских предрассудков?
Во время учебы мы с однокурсниками виделись по пять-шесть раз в неделю. Мы близко общались, но душу я никому из них не открывал. Не мог. Даже в «зоналке» – двухмесячной летней экспедиции после второго курса, когда мы колесили по югу России, лазали по горам и то и дело выручали друг друга, – все равно оставалась дистанция. Между мной и университетскими приятелями колючей проволокой пролегла тайна отказничества. И даже когда кое-кто из моих однокашников все-таки узнавал эту тайну, то узнавал не от меня, а сам по себе. Почему же я так таился, почему скрытничал? Не легче было бы просто рассказать им все как есть? Быть может, это была еврейская паранойя тех советских лет? Не думаю. Я до сих пор не перестаю удивляться, как в 1984—1987 годах я умудрялся более-менее успешно вести двойную жизнь – жизнь советского студента и еврейского отказника. Университетская жизнь состояла из лекций, практических занятий, научных исследований, летней практики, дружб и влюбленностей. Я погрузился в обычную круговерть людских симпатий и антипатий, студенческих компаний, интеллектуального и любовного соперничества. Были в этой жизни еженедельные волейбольные матчи, были вечеринки, посиделки, «капустники» и даже студенческие спектакли, в которых я участвовал (в начале второго курса я играл коварного короля в пьесе Юлиу Эдлиса о Франсуа Вийоне). Были, наконец, два лета и осень, когда я вместе со своими однокурснками ночевал в фанерных домиках и палатках, довольствовался кошмарной пищей и тосковал по дому и родным. Что же я пытаюсь объяснить, и почему с трудом подбираю подходящие слова? Несмотря на то, что я учился не по выбору, изучал нелюбимые предметы, моя университетская жизнь была насыщенной и полнокровной. Но вторая, потаенная ее часть – положение отказника, которое я тщательно скрывал от однокурсников – не позволяла мне испытывать полного единения с ними. Словно любовные ласки накануне разрыва, тайна отказничества и волновала и ранила, одновременно причиняя муки и даря наслаждение. Сколько раз я испытывал искушение открыться кому-нибудь из однокурсников, поведать им о своей