Максим Шаманин – Свободная переменная (страница 13)
— Нам нужны сухие дрова, — спокойно, без эмоций произнес Макс, тяжело поднимаясь на ноги. — И все свечи, что есть в доме. Эмох знает, что я еще жив, я слишком громко хлопнул дверью, когда втягивал ток. Он не оставит нас в покое. Осадок уже в пути.
Глава 6. Сохраненная копия
Глухой, ритмичный стук топора эхом разносился по заросшему, сырому участку.
Паша, болезненно морщась от тупой, пульсирующей боли в забинтованном запястье, с размаху орудовал тяжелым колуном одной левой рукой. И даже так у него получалось в разы лучше, чем у Ромы. Парамаунт, скинув свою безнадежно испорченную, грязную дизайнерскую водолазку и оставшись в простой белой майке, тяжело пыхтел, собирая наколотые сырые березовые поленья в охапку. Его массивные швейцарские часы давно перекочевали в карман от греха подальше, а на ухоженных пальцах уже наливались первые в его тепличной жизни красные мозоли от грубого дерева.
Макс сидел на продавленном, пахнущем старостью диване в гостиной, по-стариковски завернувшись в колючий шерстяной плед, и наблюдал за ними через открытую дверь веранды.
Кольцо на его пальце спало. Оно больше не пульсировало и не обжигало кожу ледяным холодом, насытившись до краев сырой энергией поселковой электросети. Макс чувствовал себя пугающе странно: глубоко внутри было неестественно тепло, давящий гул перегруженной нервной системы полностью исчез, а левая рука, где еще недавно расползался серый, шелестящий некроз Энтропии, была совершенно, стопроцентно здоровой.
Но именно эта механическая идеальность собственного тела пугала его до дрожи. Поэтому он сознательно, усилием воли не пытался сканировать пространство или просчитывать векторы напряжения в старых балках дома. Он хотел видеть этот мир обычными, слабыми человеческими глазами. Хотя бы пару часов.
Он смотрел, как Рома неуклюже роняет полено себе на кроссовок, грязно, многоэтажно ругается, а Паша беззлобно, густым басом ржет над ним, опираясь на длинное топорище.
В дальнем углу гостиной, на старой ржавой чугунной буржуйке, Света сосредоточенно колдовала над ужином. Рома нашел в сарае туристическую газовую горелку, но баллон оказался почти пустым, поэтому готовить пришлось по старинке, на огне. Света откопала в дальних кухонных шкафчиках запасы деда: начатую пачку макарон, две жестяные банки говяжьей тушенки с истекающим сроком годности и какую-то чудом сохранившуюся, отсыревшую в камень соль.
Вскоре по темному, холодному дому поплыл густой, тяжелый, одуряюще вкусный запах жареного мяса, лука и специй. Для Макса этот примитивный, животный запах сейчас был в тысячу раз лучше любого чистого системного резонанса. В нем была жизнь.
Когда Паша и Рома занесли дрова и растопили печь, мрачная комната мгновенно преобразилась. Огонь весело, с треском заплясал за чугунной дверцей, жадно пожирая сухую бересту. Желтые, живые теплые блики запрыгали по выцветшим советским обоям, агрессивно отгоняя густые тени в дальние углы. Подвальный, мертвый холод начал неохотно отступать.
— Если бы мне кто-то вчера утром, когда мы ехали на зачет, сказал, что я буду колоть дрова в глухом лесу, прячась от метафизических гопников, я бы лично сдал этого человека в дурку, — прокряхтел Рома, со стоном падая на пыльный ковер у самой печи и с наслаждением вытягивая гудящие ноги.
— Зато согрелся, — усмехнулся Паша, грузно опускаясь рядом и осторожно устраивая больную, перебинтованную руку на колене. — Мажорам полезно иногда ручками поработать. Для заземления.
Света разлила дымящиеся, горячие макароны с тушенкой по разномастным, выцветшим тарелкам. Они ели в абсолютной тишине, нарушаемой только лязгом алюминиевых вилок и уютным треском дров. Это была самая простая, дешевая, плебейская еда, но сейчас, после суточного марафона по краю цифровой бездны, она казалась им всем пищей богов. Макс ел медленно, заставляя себя чувствовать вкус, привязывая свое сознание к биологическим ощущениям.
Когда с ужином было покончено, Рома хитро прищурился, поднялся и скрылся в темноте коридора. Через минуту он вернулся, сдувая вековую пыль с пузатой стеклянной бутылки, небрежно заткнутой скрученной газетой вместо пробки. Жидкость внутри была густой, тягучей, темно-рубинового цвета.
— Тайник деда под половицей на летней кухне, — гордо объявил Парамаунт, потрясывая трофеем. — Домашняя вишневая наливка. Года, наверное, две тысячи десятого, судя по газете. Настаивалась в абсолютной темноте и покое. То, что доктор прописал для экстренной дезинфекции нервной системы.
Света нашла в серванте четыре пыльные граненые стопки, брезгливо протерла их влажной салфеткой. Рома торжественно, как бармен в элитном клубе, разлил густой, резко пахнущий терпкими ягодами и спиртом напиток.
— За сохраненные копии, — негромко сказал Макс, выбираясь из-под пледа и поднимая свою стопку. — За то, что мы всё еще здесь.
Они молча чокнулись. Наливка обожгла горло, провалилась в пустой желудок горячим, атомным комком и тут же, без предупреждения ударила в голову, расслабляя стянутые стальным узлом мышцы.
Рома со свистом выдохнул, утирая губы тыльной стороной ладони и глядя на танцующее в печи пламя.
— Знаете, а ведь всё началось почти так же. Я имею в виду — с полного дерьма, из которого мы выбирались вместе.
Паша хмыкнул, задумчиво крутя в толстых пальцах пустую стекляшку.
— Первый курс. Октябрь. Ты тогда был еще более невыносимым, Ромыч. Ходил в универ в пиджаке, который стоил как вторая почка моего бати, и смотрел на всех, как на говно.
— Я искал себя! — возмутился Роман, хотя на его губах играла теплая, ностальгическая улыбка. — И если бы не Снипер, моя блестящая академическая карьера закончилась бы на первой же сессии. Батя грозился лишить меня тачки и кредитки, если я вылечу. А этот старый садист с кафедры программирования задал написать алгоритм парсинга данных, в котором я понимал меньше, чем в устройстве адронного коллайдера.
Света, устроившись на диване рядом с Максом и положив голову ему на плечо, тихо рассмеялась.
— И ты решил просто купить Макса?
— Я попытался! У меня был шаблонный подход! — Рома развел руками, оправдываясь. — Подошел к нему в столовке. Он сидел, уныло жевал холодную сосиску в тесте и смотрел в монитор своего убитого ноута так, будто там матрица бежит. Я кладу перед ним пять тысяч наличкой. Говорю: «Напиши код, ботан. И я твой должник». А он берет эти пять тысяч, аккуратно, двумя пальцами сдвигает их на край стола и говорит: «Код я напишу. Но бабки убери. Купишь мне три огромные пиццы "Пепперони", и мы квиты. Я не работаю на придурков, я работаю за еду».
Макс слабо улыбнулся, не отрывая взгляда от огня.
— Ты был слишком глянцевым. Деньги твоего отца делали тебя предсказуемым и скучным. А вот твое лицо, когда я отказался от налички — это было бесценно. У тебя система зависла.
— Я тогда впервые в жизни понял, что не всё в этом мире продается по прайсу, — уже серьезнее сказал Роман. Он покрутил стопку, наблюдая за игрой света на стекле. — Вы мне тогда шаблон порвали. Вы оба.
Он кивнул на Пашу.
— А через неделю после той истории с кодом мы пошли в общагу отмечать сдачу. И нарвались на местных решал из спального района. Их было пятеро. Я тогда реально думал, нас там и прикопают за мои часы и кроссовки.
— Они были пьяные, тупые и медленные, — пожал широкими плечами Паша. — А я как раз с тяжелой тренировки шел. Злой как собака, потому что тренер меня на спарринге гонял по углам ринга. Вы просто очень удачно подвернулись.
— Ага, «удачно», — фыркнул Рома. — Ты влетел в них с разбегу, как шар для боулинга в кегли. Двоих просто раскидал по асфальту, остальные сами убежали. А потом повернулся ко мне, посмотрел на мой разбитый нос и сказал: «Дыши ртом, мажор. И рубашку сними, пока не заляпал, кровью испортишь».
В гостиной повисла теплая, комфортная, почти домашняя тишина. Только уютно трещали сухие березовые поленья в печи.
Роман молча подлил всем еще домашней наливки. Его лицо в дрожащем свете камина казалось необычно взрослым, лишенным привычной маски беспечного, высокомерного плейбоя.
— Я почему за вас держусь, пацаны... — тихо сказал Рома, глядя на огонь и не поднимая головы. — У меня в телефоне было пятьсот контактов. До того, как ты его стер к чертям, Макс. Пятьсот человек. Девочки из дорогих клубов, сынки партнеров моего отца, какие-то модные блогеры. И все они смотрели не на меня. Они смотрели на мой Macan. На мои лимитированные кроссовки. На счет, который я могу не глядя закрыть в ресторане. Если бы я завтра утром проснулся нищим, четыреста девяносто восемь человек забыли бы мое имя к вечеру.
Он поднял глаза на Макса и Пашу. В них не было страха, только упрямство.
— А вы... вы ели со мной дешевую пиццу на парапете. Вы били морды тем, кто на меня прыгал. И ты, Снипер, стер меня сегодня из всех гребаных баз, чтобы меня не убило какой-то неведомой метафизической херней. Я вас ни на какие бабки не променяю. Поняли? Мы будем биться.
Паша криво, но тепло усмехнулся и протянул вперед свой огромный, мозолистый кулак. Рома ударил по нему своим. Макс, не вылезая из-под пледа, протянул руку и присоединился к немому мужскому договору.
В этом моменте не было ни Осадка, ни Столпов, ни сломанной физики. Были только обычные люди, запертые в старом, холодном доме посреди темного леса, которые точно знали: пока они вместе, никакая Изнанка их не сожрет без боя.