Максим Шаманин – Предатель света (страница 2)

Холодный ветер ударил в лицо, принося запах каменной пыли и ржавчины. Герой жадно вдохнул, пытаясь унять пульсацию в сломанном ребре. Он оперся о плечо спасителя, поднимая глаза, чтобы осмотреться. Чтобы понять, куда именно забросило его истерзанную душу.

Взгляд сфокусировался. И сердце остановилось.

Он ожидал увидеть мрачную крепость орков. Глубокие подземелья рудокопов. Лагерь наемников.

Но то, что раскинулось перед ним, было намного, неизмеримо хуже.

Они стояли на краю гигантского кратера. Земля была выпотрошена, вырвана с корнем на сотни футов вниз. Карьер был настолько огромен, что люди на его дне казались копошащимися муравьями. Вдоль отвесных стен лепились хлипкие деревянные леса и скрипучие подъемники.

Но поражали не масштабы раскопок. Поражало то, что они раскапывали.

Сквозь грязь, шлак и серую породу проступали колоссальные куски ослепительно белого камня. Это был не мрамор и не гранит. Это был люменит — камень, рожденный из самого света, не поддающийся ни резцу, ни времени. Камень, который тысячу лет назад добывали только в одном месте в мире.

Его взгляд скользнул вправо. Из среза скалы торчала половина триумфальной арки. Ее колонны были оплетены колючей проволокой, а некогда сияющие барельефы, изображающие грифонов и ангелов, были безжалостно срублены кирками.

«Нет...» — мысль заметалась в черепе раненой птицей. «Этого не может быть».

Он помнил эту арку. Он лично устанавливал замковый камень на ее вершине, используя телекинез, когда город праздновал первую победу над Легионом.

Это был Великий Город. Белый Город. Бастион надежды, неприступная твердыня человечества, чьи шпили когда-то пронзали облака, а улицы были вымощены чистотой и светом. Его дом. Место, ради спасения которого он проливал реки своей и чужой крови.

Теперь его дома не существовало. Город был перемолот, погребен под слоем пепла и земли, превращен в огромную каменоломню, где рабы, подобно стервятникам, обгладывали его белоснежные кости.

— Не смотри вниз, парень, голова закружится, — прохрипел старик, подталкивая его в шеренгу таких же оборванцев. Каждому в руки всовывали тяжелую кайлу или лопату с тупым, зазубренным краем.

Но он не мог оторвать взгляд.

В самом центре гигантского карьера, на нетронутом пьедестале, возвышалось то, что заставило горло сжаться до хруста.

Статуя.

Она была грандиозной — не меньше двухсот футов в высоту. Изображение воина, облаченного в доспехи, заносящего меч для сокрушительного удара. Когда-то эта статуя стояла на центральной площади Белого Города. Она была воздвигнута в его честь.

Но время и людская ненависть изменили ее до неузнаваемости.

Клинок меча был обломан. Божественные пропорции фигуры были изгажены нанесенными смолой и дегтем нечистотами. Но самым страшным было лицо. Лицо статуи было целенаправленно, методично сколото. Вместо него зияла плоская, уродливая рана в камне, поверх которой кто-то намалевал кровью и сажей гигантскую, грубую руну.

Руну, которую в Древней речи знали как «Ал-Тар».

Предатель.

Шеренга рабов двинулась вниз, по узким, вырубленным в породе ступеням. Проходя мимо точки, откуда открывался лучший вид на монумент, идущий впереди человек — сутулый мужчина с клеймом на шее — повернул голову в сторону статуи, собрал во рту густую слюну и с ненавистью харкнул в пропасть.

— Чтоб тебе вечно корчиться в Бездне, Вор Света, — злобно пробормотал он слова молитвы, которую, видимо, здесь повторяли чаще, чем просили о хлебе.

Старик, идущий рядом с Героем, угрюмо кивнул, подтверждая проклятие.

— Дед... — Голос дался с трудом. Он прозвучал хрипло, ломаясь, как сухая ветка. Это было первое слово, произнесенное им в этой жизни. — За что... за что его так?

Старик посмотрел на него с искренним изумлением, словно юноша спросил, почему вода мокрая.

— Тебе на рудниках мозги отшибло, немой? Или ты родился в пещере у троллей? — Старик поправил тяжелую кайлу на худом плече. — Это же он. Эгоист. Трус, который высосал из мира саму его душу.

Старик указал грязным, узловатым пальцем на изуродованную статую.

— Летописи говорят, тысячу лет назад мы правили этим миром. Земля давала урожай втрое, болезни лечились наложением рук, а тварей Тьмы загоняли в самые глубокие норы. А потом этот... — старик снова сплюнул. — ...этот так называемый Герой устал. Захотел отдыха. И перед смертью он выпил Магию. Всю, до последней капли. Оставил нас голыми перед Легионом.

Ступени вели всё ниже, в холодную утреннюю мглу карьера.

— Без магии эльфийские леса сгнили за поколение, — продолжал старик тоном человека, рассказывающего самую страшную сказку своего детства. — Гномы задохнулись в своих шахтах, когда встали рунные насосы. Белый Город пал под ударами железных машин Тьмы, потому что наши щиты развеялись как дым. Мы стали скотом. Мясом. И всё из-за одного ублюдка, который захотел «покоя».

Слова били страшнее, чем древко копья надсмотрщика.

Герой споткнулся, чудом не полетев вниз с узкой тропы. В ушах звенело. Он вспомнил свои мысли на террасе в Малибу. Он жалел, что покинул свой мир. Он думал, что там, в Иллюзии, он жил жизнью "лишенной смысла", а здесь он мог бы быть спасителем.

Какая нелепая, чудовищная гордыня.

Он не спаситель. Он — палач этого мира. Архитектор его гибели.

Тяжелая кайла оттягивала руки, покрытые свежими волдырями. Впереди ждал день изнурительного, рабского труда. И впервые за все свои три жизни он подумал, что, возможно, он заслужил каждое мгновение этого ада.

Камень сопротивлялся. Он был мертв, лишен внутреннего света, но все еще хранил упрямую прочность ушедшей эпохи.

Удар. Острая сталь кирки высекла тусклую искру из глыбы белого люменита.

Удар. Вибрация прошла по древку, отдавшись в стертых до мяса ладонях.

Удар. Сломанное ребро сместилось, пронзая легкое иглой раскаленной боли.

Солнце, тусклое и красноватое из-за вечно висящей в воздухе пепельной взвеси, поднялось в зенит, превратив карьер в гигантскую раскаленную чашу. Воздух дрожал от жары и пыли. Вокруг ритмично, как механизм сломанных часов, вздымались и опускались сотни кирок. Звон металла о камень сливался в единый сводящий с ума гул.

Он ударил снова, и на этот раз кирка выскользнула из окровавленных пальцев.

Юноша осел на покрытый каменной крошкой уступ, тяжело дыша. Перед глазами плясали черные мушки. Тело достигло предела. Мышцы, не знавшие нормальной еды бог знает сколько времени, начали пожирать сами себя. Каждый вдох давался с хрипом, на губах пузырилась розоватая от крови слюна.

Где-то наверху щелкнул кнут. Раздался крик боли. Надсмотрщики не прощали слабости. Если он не встанет прямо сейчас, Урдо или кто-то из его подручных просто спихнет его тело в пропасть, чтобы не занимать место на узком уступе.

«Вставай,» — приказал он себе, но ноги отказались повиноваться.

Он умирал. В свой первый же день. Величайший чародей в истории, человек, переписавший законы мироздания, подыхал от истощения в грязи, как бродячая собака.

Инстинкт самосохранения взвыл. Если внешняя магия мертва, должен быть другой источник. Должно быть хоть что-то.

Он снова закрыл глаза, отрезая себя от грохота каменоломни. Нырнул вглубь собственного сознания, минуя пустые, высохшие каналы, по которым когда-то текла мана. Он искал саму искру своей души. И там, на самом дне своего существа, он наткнулся на странный, инородный сгусток энергии.

Это не была магия стихий. Это не был Свет или Тьма. Это был плотный, переливающийся кокон, сотканный из его Второй жизни. Жизни на «Земле». Тысяча лет, проведенных в идеальной иллюзии, спрессовалась в массивный духовный груз. Там были тысячи воспоминаний, эмоций, прочитанных книг, написанных строк. Вся его жизнь в роли писателя Майка.

Энергия.

В Первой жизни он знал теорию Жертвенного Искусства. Древнейшая, запретная магия, требующая отдать часть себя ради изменения реальности. Обычно маги отсекали себе пальцы или приносили в жертву кровь.

А что, если пожертвовать прошлым?

Он мысленно потянулся к кокону. Ухватил одно из воспоминаний. Оно было ярким, теплым: Утро в Малибу. Запах свежемолотого кофе. Ощущение гладкой керамической чашки в руках. Шум прибоя и первый глоток горячего, терпкого напитка, приносящий бодрость перед долгим рабочим днем за ноутбуком.

Он стиснул зубы и, используя остатки воли, раздавил это воспоминание, превращая его в сырую энергию.

В груди что-то беззвучно лопнуло. По венам плеснуло долгожданным, обжигающим холодом. Энергия, крошечная, как искорка от кремня, метнулась к сломанному ребру. Кость едва слышно хрустнула, срастаясь. Боль отступила, оставив после себя лишь тупую ломоту. Мышцы налились кратковременной, заемной силой.

Он распахнул глаза и рывком поднялся на ноги, подхватывая кирку. Дыхание выровнялось.

Урдо, проходивший мимо по верхнему ярусу, подозрительно зыркнул вниз, но, увидев, как раб с остервенением вгоняет кайлу в белый камень, пошел дальше.

Он выжил. У него была магия. Страшная, извращенная, питающаяся его собственной душой.

Но когда он попытался вспомнить, каким на вкус был тот кофе на террасе... он встретил лишь серую стену пустоты. Он знал слово «кофе», знал, что когда-то любил его, но само ощущение, запах, эмоция — всё исчезло навсегда. Выгорело.

Это была ужасающая цена. Если он будет использовать Жертвенное Искусство для каждого синяка, он сожжет всю свою Вторую жизнь. Он превратится в пустую оболочку, не помнящую ни себя, ни тех, кого любил.