Максим Рыбалко – Боль видима (страница 2)

На «ТЮЗе» она вышла, чтобы пересесть на трамвай. Всегда любила трамваи. В их мерном, убаюкивающем покачивании был свой, особый гипноз. Ритм рельсов усыплял внутреннюю боль, превращая ее в фоновый шум. Она села в почти пустой вагон «четвёрки», заняла свое привычное место у окна.

И позволила себе раствориться.

Сначала просто смотрела, как по стеклу ползут капли, размывая серый мир в акварельные пятна. Потом закрыла глаза, подчиняясь давней привычке и химической дремоте таблеток. В ушах стоял ровный гул, похожий на помехи в эфире.

Именно сквозь этот гул она сначала не поняла, что происходит.

Катя открыла глаза.

И увидела, как по стеклу, прямо перед ее лицом, стекает капля дождя.

Она была не такой, как другие. Не прозрачной, а… мерцающей. Словно состояла из жидкого серебра. Капля ползла вниз, и за ней оставалась не мокрая полоса, а чистота.

Не чистота в смысле «вымыто», а Чистота с большой буквы. Пустота. Отсутствие чего бы то ни было. Стекло за этой полосой не просто протерли – его стерли. За ним не было ни домов, ни неба, ни людей. Только ровный, беззвездный, тускло-серый фон.

Катя замерла, не веря своим глазам. «Галлюцинация. Передоз. Надо просто перетерпеть».

Но следующая капля сделала то же самое. И еще одна. Мир за окном начал расползаться, как акварельный рисунок под струей воды. Пятна пустоты расползались, сливались. Здания теряли контуры, люди исчезали, не успев испугаться.

Трамвай дернулся и замер на середине пути. Гул двигателя стих. Воцарилась тишина, более оглушительная, чем любой звук.

Катя медленно обернулась. Салон был пуст. Ни водителя, ни двух старушек, что сидели сзади. Только она.

Паника, острая и животная, накатила внезапно, смывая химическое спокойствие. Она рванулась к выходу, с силой нажала на двери. Со скрипом они раздвинулись ровно настолько, чтобы можно было протиснуться. За ними не было асфальта. Был искаженный, «полосатый» мир, словно кто-то взял гигантский рашпиль и прошелся им по улице, смешав куски реальности с кусками не-бытия.

Жуткая, разрывающая голову боль сдавила виски. Катя, ничего не видя, выпрыгнула из вагона и побежала, спотыкаясь о невидимые неровности. Мир вокруг «полосил» и плыл. Она падала, поднималась и снова бежала, пока очередная волна боли не сбила ее с ног. Катя рухнула в лужу, захлебываясь собственным дыханием. Боль в голове была такой невыносимой, что ей почудилось, будто кости черепа вот-вот разойдутся.

Когда она смогла открыть глаза, залитые слезами агонии, она увидела их.

Двое. Высокие, в облегающих костюмах цвета мокрого асфальта. Их шлемы были гладкими, без видимых стыков.

Тот, что был чуть ниже, присел перед ней. Его движения были до жути плавными, выверенными, но, когда он протянул руку с устройством, Катя на мгновение почувствовала что-то необъяснимое – призрачное ощущение, будто она уже видела эту точную последовательность движений где-то во сне. Ледяной укол в ухо отсек эту мысль.

Абсолютная тишина, а потом – визг, разрывающий душу. Стук. Азбука Морзе, вбиваемая прямо в мозг. Чужие воспоминания. Огненное небо. Руины.

Боль вернулась, вырвавшись на свободу. Катя закричала, чувствуя, как по лицу течет кровь.

И тогда она увидела.

Сначала – скелеты. Не человеческие. Потом – плоть, органы… Его биология была чужой, непостижимой. И все же, когда ее взгляд, аналитический и острый, скользнул по тому, что должно было быть лицом под шлемом, ее пронзило странное ощущение – не дежавю, а его полная, пугающая противоположность. Жамевю. Ощущение, что ты смотришь на что-то до боли знакомое, но твой мозг отказывается это узнавать, выдавая лишь сигнал глухой тревоги.

Устройство с хлюпающим звуком покинуло ее ухо.

Боль отступила, оставив после себя лишь вакуум и шок. Химический туман в голове рассеялся.

Первый «Ангел», тот, что стоял, резко отступил на шаг.

– Интенсивность Осадков запредельна. Сбой калибровки…

Тот, что приседал, оставался неподвижным. Он смотрел на Катю. И в этой идеальной, безличной позе была какая-то неестественная застылость, будто он был статуей, в которую вложили всю тяжесть мира.

И вот тогда она поняла каждое слово, которое он прошипел, глядя на данные у себя на запястье. В его механическом голосе не было ни капли эмоций. И от этого фраза прозвучала в тысячу раз страшнее.

– Угроза уровня «Индиго».

Второй Ангел, до этого момента остававшийся в стороне, сделал резкое, отрывистое движение. Его рука с молниеносной скоростью рванулась к поясу, где в складках костюма угадывался контур иного устройства – не биологического, а холодно-металлического. Щелчок, и в его ладони вспыхнул стержень ослепительно-белого света, напоминающий клинок, но без лезвия – просто сгусток яростной энергии, от которого воздух затрещал и поплыл маревом.

Для Кати это не было попыткой обездвижить или схватить. В ее залитом адреналином и болью сознании это был единственно возможный вывод – кинжал. Молчаливый приговор. Приведение его в исполнение.

Инстинкт выживания, глухой и непререкаемый, сломал паралич. Она рванулась с земли, оттолкнувшись от скользкого асфальта. Слезы, смешанные с кровью, текли по ее лицу сплошной пеленой, застилая мир розоватой, мутной пеленой. Она не видела дороги, не видела, куда бежит. Холодный воздух сжигал лёгкие. Она видела лишь размытые пятна «полосатой» реальности – полосы знакомого города, проступающие сквозь наступающую серую Пустоту.

Ноги подкашивались, подошвы скользили по мокрому. Она бежала, спотыкаясь о невидимые неровности, окунувшись в хаотический калейдоскоп мелькающих образов: вот угол стены, вот темный проем подъезда, который оказывался лишь намалеванным на воздухе пятном, вот асфальт под ногами внезапно исчезал, и она проваливалась по щиколотку в ледяную жижу, чтобы на следующем шагу снова найти твердую опору.

Она слышала за спиной не голоса, а нарастающий гул, похожий на рев реактивного двигателя, и ритмичный, тяжелый стук, от которого вибрировала земля. Ей не пришло в голову, что это мог быть звук их шагов или работа двигателей их неизвестного транспорта. Ей казалось, что это бьет ее собственное разорванное сердце, выскакивая из груди и отдаваясь эхом в искаженном пространстве. Её гнала вперед лишь одна мысль, ясная и пронзительная, как осколок стекла: «Они хотят меня стереть. Как это делает дождь».

Она врезалась плечом в темный, едва заметный проем – дверь в какой-то старый подвал или бомбоубежище, которая с скрипом поддалась. Катя кубарем скатилась по короткой лестнице в темноту, ударилась спиной о стену и замерла, пытаясь заглушить хриплое, надрывное дыхание.

Наверху, сквозь приоткрытую дверь, лился тусклый, искаженный свет «полосатого» мира, но здесь, внизу, была лишь густая, почти осязаемая тьма, пахнущая сыростью, плесенью и столетиями пыли. Где-то в глубине помещения, у самого потолка, тускло мигала и шипела одинокая лампочка в решетчатом плафоне, отбрасывая на стены пляшущие, уродливые тени. Этого света едва хватало, чтобы различать очертания помещений, но он делал мрак еще более зловещим.

Тишина. Только стук крови в висках и ее собственные всхлипы. Ни гула, ни тяжелых шагов.

Дрожащими руками, на ощупь, она поползла вдоль стены. Пальцы – тонкие, длинные, пальцы химика, привыкшие к точным движениям, – наткнулись на шершавую штукатурку, потом на холодный, липкий кафель. Скребнув по нему ногтями, она нашла знакомый выступ – смеситель. Рычаг поддался с трудом, с глухим скрежетом, и из горловины с присвистом хлынула ржавая, ледяная вода.

Катя с жадностью подставила лицо под поток, смывая с губ солоноватый привкус крови, ощущая, как холод притупляет боль в разбитых коленях и проясняет сознание. Она промыла глаза, залитые слезами и кровью, и, наконец, смогла разомкнуть слипшиеся ресницы.

Прямо перед ней, в тусклом свете одинокой лампочки, поблескивало старое, потрескавшееся зеркало над раковиной. В его мутной глубине на нее смотрело чужое лицо. Лицо молодой женщины, двадцати семи лет, но до неузнаваемости изможденное. Темные волосы, постриженные в аккуратное каре – некогда практичное решение, а теперь просто рамка для страдания, – слиплись и растрепались. Из-под темных прядей смотрели огромные глаза, цвет которых в этом свете было не разобрать, но Катя-то знала, что они цвета хвои – сейчас они казались просто черными, бездонными провалами на фоне мертвенной бледности кожи. Резкие скулы и линия подбородка, всегда придававшие ей изящную остроту, теперь проступали слишком четко, выдавая нездоровую худобу – результат месяцев борьбы с депрессией и таблетками, съедавшими аппетит. Фигура, когда-то стройная и привлекательная, теперь была просто хрупкой. По виску из царапины сочилась алая нить крови, медленно растекаясь и смешиваясь с мокрыми прядями. Губы были разбиты, подбородок исцарапан. Это было лицо загнанного, насмерть перепуганного зверька. Но в этих глазах, помимо страха, было нечто новое – ошарашенное, ледяное понимание. Понимание того, что все это не сон. Не галлюцинация.

Она медленно провела тонкими пальцами по своему отражению, по каплям воды на щеках, по кровоподтеку. Отражение повторило ее движение.

– Это я, – сиплый, сдавленный шепот сорвался с ее губ, прозвучав в тишине подвала как приговор.