Максим Привезенцев – Удерживая молчание: очерки о присутствии. Метафизика удержания (страница 7)

Моральное страдание – это не оправдание. Это признание парадокса: ты совершаешь то, что считаешь неправильным, потому что альтернатива была бы ещё более неправильной.

И вот именно в этом пространстве морального страдания происходит то, что я бы назвал deliberative complicity – осознанное соучастие. Человек знает, что он соучастник. Он это признаёт. Но он остаётся соучастником, потому что выход кажется невозможным.

Deliberative complicity: сознательное молчание

Чарльз Донован, американский философ, предложил анализ того, что он называет deliberative complicity. Это соучастие, о котором человек знает. Это сознательный выбор остаться в системе несправедливости, несмотря на полное понимание того, что происходит.

Донован приводит пример. Представьте человека, который работает в компании, которая производит оружие. Он знает, что это оружие используется для убийства. Он морально против войны. Но он остаётся в компании, потому что ему нужна работа, чтобы содержать семью. Он, таким образом, deliberatively complicit. Он сознательно выбирает остаться соучастником.

Это не то же самое, что быть вынужденным быть соучастником. Это активный, сознательный выбор. Человек знает, какую границу он переходит. Он переходит её осознанно.

Но самое важное в анализе Донована – это то, что такой выбор может быть рациональным. Если альтернатива выбору остаться на работе – это экономическое разорение семьи, то человек рационален, выбирая остаться. Это не означает, что это морально правильно. Это означает, что это рационально оправдано.

И здесь мы видим, что моральное и рациональное расходятся. Человек может быть одновременно морально неправ и рационально прав.

Функционер, который молчит о несправедливости системы, часто находится именно в этой позиции. Он знает, что система неправедна. Он сознательно выбирает молчать. Но он делает это потому, что альтернатива – потеря работы, потеря социального статуса, потеря возможности помогать людям (даже в системе, которая он считает несправедливой).

И вот здесь мы встречаемся с самым сложным аспектом третьего кризиса: человек может быть виновен и рационален одновременно. Его выбор может быть и моральным преступлением, и рациональной необходимостью.

Граница между бессилием и ответственностью

Но давайте не будем слишком поспешно осуждать функционера. Потому что если мы это сделаем, мы упустим самый важный вопрос.

Вопрос в том: где проходит граница между бессилием и ответственностью?

Когда человек может сказать: я был бессилен, я не мог ничего сделать? И когда он должен сказать: я был ответственен, я мог выбрать иначе?

Человек, который работает в системе угнетения под угрозой смерти (как капо в лагере), находится в состоянии крайнего бессилия. Его выбор практически не существует. Отказ означает смерть. В таком состоянии можно ли говорить об ответственности?

Но человек, который работает в системе угнетения, чтобы содержать семью, находится в другом положении. Его выбор не выбор между жизнью и смертью. Его выбор – между комфортом и принципом. В таком состоянии можно ли говорить об отсутствии ответственности?

И где это расстояние? Где граница между ними?

Леви, размышляя о серой зоне, предлагает, что эта граница размыта. Она не чёткая линия, которую можно провести. Это континуум. И на каждой точке континуума человек имеет какую-то степень ответственности, но эта ответственность ослаблена степенью его бессилия.

Функционер, который знает, что система неправедна, и молчит о ней, несёт ответственность. Но его ответственность ослаблена тем фактом, что отказ был бы рискованней. Его молчание – это не полная вина. Это соучастие, обусловленное бессилием.

Третий кризис: когда я молчу, видя молчание других

Теперь давайте сделаем решающий шаг. Давайте перейдём от функционера, встроенного в систему, к нам – к зрителям этой системы.

Я открываю свой смартфон. Я вижу видео войн. Я вижу видео из Газы. Я вижу видео из лагеря беженцев на острове Лесбос. Я вижу, что происходит зло. Я вижу, что система несправедлива. Я вижу, что люди страдают.

И затем я закрываю смартфон. Я иду готовить ужин. Я смотрю фильм. Я живу своей жизнью.

Я не функционер. Я не встроен в систему угнетения. Я не могу сказать, что я был вынужден молчать под угрозой смерти. Я просто молчу, потому что… потому что что?

Потому что я чувствую себя бессильным. Потому что я не знаю, что сделать. Потому что мой голос ничего не изменит. Потому что легче молчать, чем говорить.

Это молчание – это соучастие другого рода. Это молчание того, кто имеет относительную свободу выбора, но выбирает не действовать. Это молчание того, кто не встроен в систему неправедности, но пассивно её поддерживает.

Франц Фанон, алжирский философ и психиатр, писал об этом в своей книге «The Wretched of the Earth». Он говорил, что молчание интеллигенции в момент угнетения эквивалентно сотрудничеству с угнетателем. Если ты имеешь возможность говорить и ты молчишь, ты выбираешь сторону статус-кво.

Но здесь возникает вопрос, который более сложен. Имею ли я действительно возможность говорить? Если я говорю против войны, но война продолжается, имела ли моя речь смысл? Если я пожертвую деньги правозащитной организации, но система остаётся той же, была ли моя помощь полезной?

Может быть, я молчу не потому, что я соучастник, а потому, что я признаю свою беспомощность? Может быть, мое молчание – это признание того, что я ничего не могу изменить?

Примо Леви молчал десять лет. Был ли он соучастником? Был ли его молчание формой соучастия с забыванием?

Нет. Потому что его молчание было активным удержанием. Визель молчал после Освенцима. Было ли его молчание соучастием?

Нет. Потому что его молчание было активным сохранением свидетельства.

И вот здесь мы видим третье измерение удержания, которое появляется перед нами. Это измерение holding open – удерживания открытого. Это удержание вопроса в открытом состоянии, несмотря на давление закрыть его. Это удержание признания страдания, несмотря на давление забыть о нём.

Мое молчание может быть либо:

– Complicity – сознательное соучастие в системе забывания

– Deliberative complicity – осознанное соучастие в системе угнетения

– Holding open – активное удержание вопроса в открытом состоянии, несмотря на мою беспомощность

Разница между ними в том, как я отношусь к своему молчанию. Если я молчу и притворяюсь, что ничего не происходит, – это complicity. Если я молчу и знаю, что я соучастник, но остаюсь молчать, – это deliberative complicity. Но если я молчу и удерживаю это молчание как напряженное, как результат моей неспособности действовать, как призыв к изменению, – тогда это holding open.

Когда я листаю новости о войне и иду дальше

Давайте быть совершенно конкретны. Я открываю ленту новостей. Я вижу, что 47 человек погибло в обстреле. Я вижу фото разрушенного дома. Я вижу фото матери, плачущей над телом ребёнка.

Это момент истины. Это момент, в который я должен выбрать. Не в смысле больших действий. В смысле того, как я отношусь к тому, что я видел.

Вариант 1: Я переключаюсь. Я вижу новость, и она не трогает меня. Я листаю дальше, как будто ничего не произошло. Это соучастие в забывании. Это активное выбор не видеть. Это – complicity.

Вариант 2: Я вижу новость, я её认知 обрабатываю как информацию. Она мне неприятна, но я понимаю, что я не могу это изменить. Я листаю дальше, потому что что ещё я могу сделать? Я рационально признаю свою беспомощность. Это deliberative complicity. Я знаю, что я соучастник, но я остаюсь молчать.

Вариант 3: Я вижу новость. Я позволяю ей потрогать меня. Я сижу с этой болью. Я признаю, что я не могу это изменить в этот момент, но я удерживаю это как вопрос. Я не забываю. Я не притворяюсь, что это не произошло. Я удерживаю это молчание как активное – как признание обязательства перед теми, кто страдает. Это holding open.

Разница между этими тремя вариантами не в том, что я делаю физически. Во всех трёх случаях я листаю дальше. Разница в том, как я отношусь к своему листанию. Какой вес я придаю этому действию.

И вот в этом различении отношений скрывается вся философия третьего кризиса.

Серая зона как онтологическая необходимость

Давайте сейчас соберём всё вместе. Мы видели трёх молчаливых субъектов:

Первый – врач, который молчит о своей эмпатии, чтобы продолжать работать. Его молчание – это удержание в его теле, в его организме.

Второй – беженец, чьё молчание навязывается ему системой. Его молчание – это отсутствие голоса, отсутствие признания.

Третий – я, зритель, который молчит, видя молчание других. Мое молчание – это выбор того, как отнестись к собственному бессилию.

И что объединяет всех трёх? Объединяет их серая зона. Все они находятся в пространстве, в котором традиционная мораль не работает.

Врач – он не может быть ни полностью добрым (не отключая эмпатию, он не сможет спасать жизни), ни полностью нейтральным (отключение эмпатии разрушает его человечность).

Беженец – он не может быть ни полностью в системе (он исключён из политического порядка), ни полностью вне системы (его жизнь управляется государством).

Я, зритель – я не могу быть ни полностью активным в противостоянии системе (я беспомощен), ни полностью пассивным (я знаю о происходящем).