Максим Привезенцев – Удерживая молчание: очерки о присутствии. Метафизика удержания (страница 5)
Когда Эджеджик находится в пограничной зоне, он находится под властью некровласти. Государство имеет право решить, кто будет отпущен через границу и кто будет отправлен назад. Государство имеет право положить конец существованию беженца – не убивая его напрямую, а просто отправив его в нестабильную ситуацию, где он может умереть. Государство имеет право решить, кто будет получать медицинскую помощь (граждане) и кто будет оставлен умирать (мигранты без документов).
Мбембé показывает, что эта власть над смертью – это не исключение из биополитики. Это её логическое продолжение. Если государство управляет жизнью через различие между полезной и бесполезной жизнью – то логично, что оно также управляет смертью. Некровласть и биополитика – это две стороны одной медали. Одна говорит: «Эта жизнь полезна, мы её сохраняем». Другая говорит: «Эта жизнь опасна или лишняя, мы позволяем ей умереть».
И вот здесь возникает уже не просто вопрос об удержании жизни, но вопрос о том, кто решает, чья жизнь достойна удержания, а чья – нет.
Голая жизнь в промежутке: не внутри и не вне политического порядка
Вернёмся к Эджеджику. Его состояние – это не состояние простого исключения. Агамбен называет его
Эджеджик исключён из политического сообщества Греции. Он не гражданин, он не имеет прав, он не может голосовать. Но в то же время он включён, потому что государство видит его, регистрирует его, управляет его жизнью. Его тело находится под контролем государства. Его движения ограничены забором. Его питание контролируется. Его здоровье и болезни отслеживаются.
Это создаёт странную онтологическую ситуацию. Эджеджик находится в промежутке. Не полностью внутри политического порядка, потому что он не имеет прав. Не полностью снаружи, потому что его жизнь управляется. Он в зоне ожидания, в лагере, в пограничной зоне – все эти места являются не-местами. Они не пространства защиты, но и не пространства открытой враждебности. Они пространства удержания.
И в этом промежутке происходит что-то онтологически важное. Эджеджик существует, но его существование – это существование без гарантий. Его жизнь может закончиться по решению государства. Его смерть не будет убийством (в правовом смысле), потому что он уже, в сущности, не совсем человек. Его смерть будет просто концом биологического существования, которое когда-то привело к беспокойству, а теперь привело к облегчению.
Это не преувеличение. История полна примеров. Беженцы, которые умирают в лагерях от поддающихся лечению болезней, потому что медицинской помощи недостаточно. Мигранты, которые тонут в Средиземном море, потому что никто не приходит им на помощь. Люди, которые умирают в промежутке между государствами, потому что ни одно государство не считает ответственным за них.
И в этих смертях раскрывается логика некровласти. Эти люди умирают не потому, что их активно убивают. Они умирают потому, что государство активно не спасает их. Государство удерживает их в промежутке и позволяет смерти сделать свою работу.
Батлер: чья жизнь достойна оплакивания?
Американская философ Джудит Батлер задала вопрос, который кажется простым, но разрушает всю политическую философию:
После 11 сентября 2001 года в американских СМИ было огромное количество материалов, посвящённых жертвам терактов в Нью-Йорке. Их имена, фотографии, биографии были везде. Америка оплакивала их. Это было общественное признание: эти люди мattered, эти люди were human, эти люди were worth grieving.
Но одновременно, во время войны в Афганистане, которая началась вскоре после 11 сентября, тысячи афганских гражданских лиц умирали от американских бомбардировок. Но о них не было никаких материалов. Никаких имён, никаких фотографий, никаких биографий. Их смерти были просто статистикой:
Батлер заметила: в американских СМИ жизни американцев были достойны оплакивания. Жизни афганцев – нет. И это не просто вопрос количества внимания. Это вопрос о том, кого мы признаём как человека, достойного признания его смерти.
Батлер ввела термин
В нашем случае жизнь Эджеджика – это уязвимая жизнь, которая не признаётся. Если он умрёт в пограничной зоне, никто не напишет его имя в газету. Никто не сделает его лицо символом несправедливости. Его смерть будет просто смертью, без общественного признания, без оплакивания, без значения.
Батлер называет это
И здесь мы видим, что в политическом порядке жизнь разделена на две категории:
–
–
Эджеджик – это ungrievable life. Его жизнь существует, но она не считается жизнью, которую нужно признавать.
Кто удерживает голую жизнь в существовании?
Но вот парадокс, который нас интересует в этой книге. Если Эджеджик – это просто лишняя жизнь, если его жизнь не достойна оплакивания, то почему государство вообще его кормит? Почему оно не просто позволит ему умереть?
Ответ кроется в одной детали. Государство не может просто позволить ему умереть, потому что это нарушило бы международное право. Конвенция о защите беженцев требует, чтобы государства предоставляли базовое убежище, еду, медицинскую помощь. Государство, которое позволило бы беженцам умирать от голода, нарушило бы эту конвенцию и получило бы критику от международного сообщества.
Поэтому государство занимает позицию между: оно не полностью убивает беженца (это нарушило бы закон), но и не полностью его защищает (это означало бы признать его как полноценного человека). Государство удерживает его жизнь в состоянии минимального существования.
И здесь появляется третье измерение удержания, которое мы будем развивать во второй части книги. Первое измерение – это self-restraint, удержание импульса (как врач удерживает эмпатию). Второе измерение – это retention, удержание во времени, в теле, в памяти (как организм удерживает травму). Третье измерение – это
Государство удерживает жизнь Эджеджика открытой. Не потому, что оно его любит. Не потому, что оно признаёт его как полноценного человека. Но потому, что альтернатива (его смерть) была бы слишком явной. Поэтому государство держит его в промежутке, в лагере, в состоянии удержания.
Это не хорошо. Это не гуманитарно. Это просто то, что государство может сделать, пока оно претендует на соблюдение международного права. Государство удерживает беженца в минимальном существовании – не как акт милосердия, а как акт соответствия букве закона при нарушении его духа.
И Эджеджик остаётся в пограничной зоне. Биологически жив, политически мёртв. Его жизнь удерживается в существовании, но это удержание – это не признание его как человека. Это просто минимальное управление его существованием.
Две жизни, два молчания
Давайте теперь сделаем шаг назад и соединим два кризиса, которые мы обсуждали.
В первой главе мы видели врача, которого организм заставляет отключить эмпатию. Его молчание – это молчание сочувствия. Он видит пациента, но не может полностью чувствовать его боль. Его молчание – это форма удержания, которая позволяет ему продолжать работать.
Во второй главе мы видим беженца, жизнь которого удерживается государством в состоянии минимального существования. Его молчание – это молчание невидимости. Он существует, но никто не слышит его голоса. Его молчание – это форма удержания, которую ему навязывают.
Это два разных молчания, но они связаны. Оба они результат структурного кризиса. Оба они результат того, что метафизика присутствия не может больше функционировать. Врач не может полностью присутствовать перед страданием, потому что это его разрушит. Беженец не может существовать как полноценный субъект, потому что политический порядок отказывает ему в этом.
И в обоих случаях, появляется концепт удержания. Врач активно удерживает свою эмпатию. Государство активно удерживает жизнь беженца в минимальном существовании. Удержание в обоих случаях – это не признание, не моральное действие. Это просто то, что остаётся, когда полное присутствие становится невозможным.
Но есть третий кризис, который мы ещё не обсуждали. Третий кризис – это кризис того, кто видит эти молчания и молчит в ответ. Это кризис зрителя, который знает об этом, но ничего не может сделать. И к этому кризису мы перейдём в следующей главе.