Максим Привезенцев – Удерживая молчание: очерки о присутствии. Метафизика удержания (страница 4)

Эджеджика помещают в зону ожидания. Это не тюрьма, но и не открытое пространство. Высокий забор из колючей проволоки. Палатки, предоставленные NGO. Другие люди, такие же как он – тысячи их. Все они находятся в одном состоянии: они существуют, но они не существуют в политическом смысле. Они дышат, их сердце бьётся, но они невидимы для закона.

Эджеджик спрашивает: какие у меня есть права? Ответ сложный. Теоретически, даже без документов, он имеет право на базовую медицинскую помощь, на еду, на минимальное убежище. Но теоретически. На практике эта медицинская помощь приходит с задержкой в три недели. Эта еда – рис и консервированные овощи. Это убежище – палатка, в которой летом пятьдесят градусов. Теоретически ему полагается возможность поговорить с юристом. Но юристов в лагере четыре на тысячу человек.

Главное же: Эджеджик не может работать. Он не может открыть счёт в банке. Он не может получить SIM-карту, чтобы позвонить матери. Он не может получить проездной билет на автобус. Каждое действие, которое требует идентификации, для него закрыто. Он существует в состоянии, которое философ Джорджо Агамбен назовёт «голой жизнью» – bare life.

Это не философия. Это реальность четырнадцати миллионов людей в мире, которые официально не считаются ни гражданами никакой страны, ни полноценными беженцами. Они существуют в промежутке. Их жизнь – это просто биологическое существование, лишённое политической формы, правового статуса, общественного признания.

Когда Эджеджик заболевает, врачи лечат его биологическое тело. Когда он голоден, ему дают пищу. Но когда он просит права, просит будущего, просит признания – он получает только безмолвие. И в этом безмолвии, в этом отсутствии ответа, раскрывается второй кризис нашей книги.

Это кризис не чувства, а самого существования. Не кризис того, как мы ощущаем реальность, а кризис того, кто считается человеком, достойным ощущать.

Агамбен: bare life между zo (биологическая жизнь) и bios (политическая жизнь)

Джорджо Агамбен, итальянский философ, потратил два десятка лет на размышление о том, что значит быть исключённым из политического сообщества. Его главное открытие выражено в одном различии.

В древнегреческом языке было два слова для жизни. Zo – это просто биологическое существование. Жизнь животного. Жизнь, которая дышит, ест, размножается. Bios – это политическая, общественная жизнь. Жизнь как участие в сообществе, как наличие голоса, как право иметь права. Zo – это то, что у нас есть с животными. Bios – это то, что отличает человека.

Аристотель различал эти два вида жизни просто: животные имеют zo, люди имеют bios. Человек – это политическое животное. То есть человек – это животное, которое превосходит просто биологическое существование благодаря жизни в городе-государстве, в политическом сообществе.

Но Агамбен заметил что-то странное в современном мире. Существует категория людей, которые имеют zo, но не имеют bios. Люди, чьё биологическое существование признано – их кормят, лечат, не убивают без причины – но чьё политическое существование отрицается. Они дышат, но они не голосуют. Они существуют, но они невидимы для закона. Они живут, но жизнь их – это просто жизнь, без формы, без статуса, без признания.

Агамбен называет это состояние bare life – голая жизнь. Это жизнь, лишённая политической оболочки. Это жизнь в состоянии исключения из политического порядка.

И здесь Агамбен делает ещё один шаг, который потрясает основы западной политической философии. Он говорит, что это состояние не исключение из политики. Это норма политики. Классическая политическая философия думала, что исключение – это ошибка системы. Что-то сломалось, и человек оказался вне защиты закона. Но Агамбен видит структурное различие.

Политический порядок работает через различие между тем, кто включён и кто исключён. Граница государства существует именно потому, что есть люди внутри границы и люди снаружи. Закон работает именно потому, что есть люди, защищённые законом, и люди, не защищённые. Это не ошибка политики. Это фундамент политики.

И вот в этом фундаменте находится bare life. Это жизнь, которая всегда может быть исключена. Это жизнь, которая существует в нависшей над ней угрозе. Это жизнь без гарантий.

Агамбен показывает, что граница между включением и исключением – это не чёткая линия. Это промежуток. И в этом промежутке существуют миллионы людей: беженцы, мигранты без документов, апатриды (люди без гражданства), люди в лагерях, люди в тюрьмах, люди в психиатрических больницах. Все они биологически живы, но политически мертвы. Или, точнее, они находятся в состоянии, которое Агамбен называет исключённое включение. Они включены в политический порядок (их тела находятся под контролем государства), но включены в качестве исключённых (у них нет права голоса, нет защиты, нет признания).

Эджеджик находится именно в этом состоянии. Он включён, потому что государство видит его, регистрирует его, кормит его. Но он исключён, потому что государство не признаёт его как человека, который имеет права. Его жизнь – это просто жизнь, без формы, без статуса. Bare life.

Биополитика: управление жизнью как форма власти

Чтобы понять, почему такое состояние возможно, нам нужно обратиться к Мишелю Фуко и его концепции биополитики.

Фуко заметил революцию, которая произошла в конце XVIII века. До этого времени власть работала простым способом: король велел, и если ты не подчинялся – тебя казнили. Власть была о смерти. Король имел право убивать своих врагов. Это была власть над смертью, власть отнимать жизнь.

Но в конце XVIII века, когда появились демократии, когда появился национальный капитализм, необходимо было новое управление. Потому что убивать людей – это неэффективно. Они больше не могут работать, не могут производить, не могут потреблять. Нужна была не власть над смертью, а власть над жизнью.

Фуко называет это биополитикой – управлением жизнью населения. Государство начало интересоваться здоровьем своих граждан, потому что здоровые граждане работают лучше. Государство начало вводить гигиену, образование, медицину, потому что это повышало производительность. Государство начало подсчитывать население, потому что нужно было знать, сколько работников у тебя есть.

Биополитика не отменила старую власть над смертью. Она добавила новую измерение. Власть теперь управляла жизнью: как долго люди живут, сколько детей они рождают, где они живут, как они работают. Жизнь стала объектом политики.

Но самое важное открытие Фуко в том, что биополитика требует разделения. Она требует различия между полезной жизнью и бесполезной жизнью. Граждане, которые работают и производят, имеют полезную жизнь. Государство заботится о них, потому что они полезны. Но есть люди, чья жизнь считается бесполезной или опасной: инвалиды (в нацистской Германии), люди с психическими болезнями (в советских лагерях), люди, которые не могут работать.

И вот здесь биополитика сталкивается со своим внутренним противоречием. Если жизнь управляется, то логично, что государство должно управлять всей жизнью. Но если жизнь бесполезна – если человек не работает, не производит, не потребляет – то для биополитики он становится проблемой. И решение этой проблемы – это исключение.

Беженец – это парадигматический пример бесполезной жизни в режиме биополитики. Он не может работать (это запрещено), он не может производить (ему нечего). Его жизнь – это просто жизнь, потребляющая ресурсы. И в биополитической логике это жизнь, которую нужно исключить или минимизировать.

Но государство не может просто убить его (это нарушило бы гуманитарный закон). И оно не может просто отпустить его (это нарушило бы суверенитет границ). Поэтому государство помещает его в промежуток: в лагерь, в зону ожидания, в состояние, в котором его жизнь управляется на минимальном уровне. Его кормят, чтобы он не умер. Но его изолируют, чтобы он не представлял проблему. Его жизнь – это просто удержание её в существовании.

И вот здесь мы встречаемся с первым появлением концепта, который будет центром нашей книги. Государство удерживает жизнь беженца. Не по щедрости, а потому что полное исключение (убийство) нарушило бы международное право. Государство удерживает его в состоянии существования, но только биологического существования, без политической формы.

Некровласть: политика смерти

Но если Фуко говорил о власти над жизнью, то его преемник, Ачиле Мбембé, заметил что-то ещё более тревожное. Он ввёл термин некровласть – власть над смертью. И он показал, что в современном мире эти две формы власти переплетаются.

Мбембé, африканский философ, размышлял об опыте колониализма и его наследии. Колониальный порядок, говорит он, работал не только через управление жизнью, но через право решать, кто может жить и кто должен умереть. В колониальных территориях европейцы имели абсолютную власть над жизнью и смертью местного населения. Это была не просто власть над жизнью – это была власть над биологическим существованием как таковым.

И эта форма власти не исчезла с концом формального колониализма. Она переместилась. Теперь некровласть работает через границы, через миграционный контроль, через биополитику беженцев и мигрантов.