Максим Привезенцев – Удерживая молчание: очерки о присутствии. Метафизика удержания (страница 3)

Реклама, маркетинг, социальные сети, новостные каналы – всё это борется за внимание. Каждое из этих предприятий заинтересовано в том, чтобы захватить как можно больше вашего внимания и удерживать его как можно дольше. Внимание потребителя = деньги рекламодателя. Это простая экономика. Но у этой экономики есть побочный эффект: все мы живём в состоянии постоянной атаки на наше внимание.

Джонатан Крэри, современный медиа-философ, развил эту идею ещё дальше. В своей книге «24/7: Поздний капитализм и конец сна» он показывает, как капитализм требует непрерывного функционирования. Старая фабрика работала восемь часов в день. Рабочие уходили домой. Был отдых. Был сон. Была жизнь вне работы. Но современный капитализм не допускает этого отключения. Смартфон всегда с тобой. Письма приходят в три часа ночи. Социальные сети работают круглосуточно. На экране постоянно появляются новые кризисы, требующие внимания. Сон становится помехой, а не правом. Отдых выглядит виной, а не необходимостью.

Элизабет, работающая в ковидном отделении в 2020 году, не просто видит смерти – она видит их непрерывно. Её смена длится двенадцать часов, но её мозг включен на подсознательном уровне ещё долгое время после. Дома она прокручивает в голове истории пациентов. Она видит лица умирающих перед сном. Она не спит, потому что организм остаётся в режиме боевой готовности. Это не слабость её психики. Это результат систематической эксплуатации её внимания. Крэри назвал бы это: она работает на капитализм 24/7, даже когда физически находится дома.

То же самое с Константином. Война никогда не отключается. Новости приходят в его смартфон в любое время суток. Он может быть на безопасной территории, но войны мысленно нет. Его внимание требуется постоянно. И в этой постоянности – в этом 24/7 режиме присутствия на войне – его психика начинает отказываться от эмпатии. Это не выбор. Это рациональный ответ системы на невозможные требования.

Франк и Крэри показывают нам, что compassion fatigue – это не индивидуальная слабость. Это структурный результат экономики, которая требует полного, непрерывного присутствия. Машина работает 24/7, и человек в этой машине должен работать 24/7. Но человеческая психика не может функционировать в таком режиме. Она может симулировать функционирование, но только отключив то, что делает её человеческой: способность чувствовать, сочувствовать, быть уязвимой.

24/7 капитализм и непрерывное присутствие

Давайте будем честны: мир 2025 года – это мир, который никогда не спит. Где-то всегда происходит кризис. Где-то всегда идёт война. Где-то всегда происходит катастрофа. И благодаря интернету, благодаря социальным сетям, благодаря мобильным телефонам – мы всегда об этом знаем. Мы всегда присутствуем.

Даже если мы физически в безопасности, психологически мы на передовой. Мы видим видео военных конфликтов. Мы видим видео из Газы. Мы видим видео с американских школьных расстрелов. Мы видим видео с климатических катастроф. Всё это приходит в наш телефон в режиме реального времени, в HD качестве, с эмоциональным комментарием. И наш мозг вынужден обрабатывать всё это как экзистенциальную угрозу.

Это создаёт что-то, что мы можем назвать «состояние непрерывного присутствия при кризисе». Раньше, даже если в другой стране была война, мы узнавали об этом неделю спустя через газету. Была отсрочка. Была буферная зона между событием и нашим знанием о нём. Это дало нашей психике время на обработку, на дистанцирование. Но теперь дистанции нет. Трагедия происходит в какой-то точки мира в семь утра, а в восемь утра я уже вижу видео смерти через мой смартфон.

Крэри назвал это состояние соответствием требованиям 24/7 капитализма к присутствию. Ты не должен спать, ты должен быть всегда доступным, всегда включенным, всегда готовым к следующему кризису. Но когда все события требуют эмпатического отклика – смерть, насилие, несправедливость – то организм оказывается в ловушке. Эмпатия становится истощаемым ресурсом.

Представьте экономику эмпатии. У каждого из нас есть ограниченное количество эмоциональной энергии в день. Раньше эта энергия требовалась только для людей, которых мы знали: семья, друзья, соседи. Может быть, большие события (война, катастрофа) требовали экстраординарного использования этого ресурса. Но в целом, бюджет эмпатии был управляем.

Теперь все события мира требуют эмпатического отклика. Каждый день мы узнаём о новых смертях, новых трагедиях, новых несправедливостях. И если мы действительно чувствуем каждую из них – если мы действительно присутствуем при каждой смерти, видимой в нашем телефоне – то запас эмпатии истощается к первой же неделе.

Организм знает это. Организм знает, что он не может выжить, если будет полностью присутствовать при каждом кризисе. И поэтому организм делает то, что делала Элизабет, Константин и Юлия. Он отключает эмпатический отклик. Это не цинизм, это не жестокость, это рациональное решение о выживании.

Усталость или удержание: первое различение

Но здесь нам нужно провести первое, критическое различие. Слово, которое мы использовали все это время – «compassion fatigue» – говорит об усталости. И это имя опасно. Оно создаёт впечатление, что проблема – в чувстве. Что врачи и журналисты просто устали чувствовать, и если они отдохнут, выспятся, пойдут в отпуск – то всё вернётся в норму.

Но это не так. Вернёмся к Элизабет. Она не устала от чувств. Она не устала от забот о пациентах. Она отключила чувства, чтобы сохранить способность к действию. Это совсем другое.

Когда мы говорим об усталости, мы говорим о дефиците. Мне не хватает сочувствия. Я должен восстановить его. Но что, если происходит нечто противоположное? Что если организм не устал, а сделал активный выбор? Что если отключение эмпатии – это не дефект, а функция?

Давайте введём новое слово. Вместо усталость скажем удержание. Элизабет удерживает чувства, чтобы иметь возможность работать. Она удерживает боль, потому что полное присутствие перед ней парализовало бы её. Она удерживает сочувствие в состоянии покоя, чтобы остаться функциональной.

Это измеряет что-то принципиально иное. Усталость говорит: я слишком устал, чтобы чувствовать. Удержание говорит: я активно воздерживаюсь от полного чувства, чтобы остаться в действии.

Различие это не просто словесное. Оно онтологическое.

Если мы согласимся, что происходит усталость, то решение очевидно: отпуск, психотерапия, смена работы. Это индивидуальные решения. Но если мы согласимся, что происходит удержание – то это заставляет нас переосмыслить саму структуру мира. Если мир требует, чтобы люди удерживали свою эмпатию, чтобы выжить – то что-то неправильно не с врачом, а с миром.

И вот мы подходим к границе того, что может объяснить психология. Потому что психология изучает индивидуальное сознание. Но то, что происходит с Элизабет, Константином и Юлией – это не индивидуальная проблема. Это проблема структуры реальности. Это кризис того, как мы организовали существование.

Метафизика присутствия учила нас, что правильное существование – это полное, честное, непрерывное присутствие перед реальностью. Но эта метафизика разбилась о рифы XXI века. Полное присутствие разрушает. Непрерывное присутствие перед кризисом убивает способность действовать. И люди – люди в помогающих профессиях, люди на границах войны, люди, которые выбрали помогать другим – вынуждены отключить что-то в себе, чтобы выжить.

Это первый кризис нашей книги. Не психологический, а онтологический.

И из этого кризиса вырастает вопрос, который мы будем развивать в следующих главах: если полное присутствие невозможно и разрушительно, может ли быть иной способ быть? Может ли удержание быть не дефицитом, а новой формой существования? Может ли молчание, отступление, воздержание – может ли всё это быть не потерей присутствия, а его трансформацией?

Но прежде чем ответить на эти вопросы, нам нужно увидеть второй кризис. За пределами кризиса чувства лежит кризис самого существования. Есть люди в мире, чьё существование находится не в состоянии усталости, а в состоянии предельной уязвимости. Люди, которые существуют не как полные субъекты, а как голая жизнь. И к их истории мы перейдём в следующей главе.

Глава 2. Голая жизнь: существование без политической формы

Беженец без документов: сцена на границе

Утро на турецко-греческой границе. Эджеджик, совсем мальчик, семнадцать лет. Он прибыл из Сирии четыре месяца назад. Его семья осталась в лагере в Турции. Он решил пойти дальше, в Европу, потому что слышал, что там можно найти работу, образование, жизнь, которая не лагерь. Ночью переправился через реку. Его поймали греческие пограничники.

Теперь он стоит в пограничной зоне. Не в Турции, не в Греции. В промежутке. Его спрашивают документы. У него их нет. Паспорта нет – он остался в Дамаске при режиме, который стреляет в людей, просящих паспорт. Удостоверения беженца нет – это выдаёт только UNHCR, а его регистрация завис в бюрократической системе Турции, где живут четыре миллиона беженцев, и на каждого по две минуты внимания чиновников.

Пограничники смотрят на него. На их лицах ни жалости, ни злости. Процедурное лицо. Они видели сотни таких. Мальчик спрашивает: «Я могу остаться?» Ответ: «Ты не имеешь правового статуса. Ты не можешь остаться». «Я могу идти дальше?» «Нет, граница закрыта». «Где я должен быть?» На этот вопрос нет ответа. Пограничники не знают, где он должен быть. Потому что он должен быть в месте, которое не существует.