Максим Привезенцев – Предельные вопросы в режиме удержания. Монография (страница 9)

– В режиме удержания нельзя честно говорить о Боге, если любое упоминание Бога превращается в оправдание уже случившегося зла.

– Поэтому вопрос о Боге смещается: из «как всё это вписать в Божий план?» в «возможно ли говорить о Боге так, чтобы не оправдывать ни лагеря, ни жертвы, ни соучастников?»; в некоторых случаях честный ответ может быть только молчанием, отказом именем Бога комментировать катастрофу.

– Неснимаемая ответственность говорящего.

– В отличие от агностицизма и скептицизма, здесь нельзя спрятаться за формулу «вопрос нерешаем / аргументов недостаточно»: всякий говорящий о Боге после лагерей отвечает за то, не превращает ли он свою речь в форму вторичного насилия – над живыми, над мёртвыми, над теми, кто верит и кто не верит.

– В отличие от релятивизма, нельзя оправдать любую теодицею ссылкой на «культурную традицию», если она фактически снимает ответственность с людей и институтов.

Так режим удержания превращает вопрос о Боге в пространство длительного, неустранимого диалога:

– между верой, которая не хочет больше оправдывать зло;

– неверием, которое не хочет превращать страдание в аргумент против Бога, забывая о живых людях;

– и опытом катастрофы, который не позволяет ни вере, ни неверию быть спокойными.

Именно в этом примере видно, как работает вся матрица четырёх режимов: один и тот же предельный вопрос (о Боге после радикального зла) по-разному «обрабатывается» в режимах утешительного снятия, размывания, охлаждающего сомнения и выдерживания; и только последний делает пределы нашего знания поводом не к уходу, а к углублению ответственности за слова, память и политические решения.

3.3.3. Пример применения: вопрос об истине в четырёх режимах

Вопрос об истине встраивается в матрицу четырёх режимов так же, как вопрос о Боге: важен не только сам ответ («истина есть / истины нет / всё относительно»), но и то, что происходит с требованием истины во времени, перед лицом боли и в плане ответственности.

Агностицизм об истине: «мы не знаем, что истина»

В агностическом режиме вопрос об истине формулируется так: возможно, истина существует, но у нас нет надёжного способа её отличить от заблуждения.

– В мягком варианте это звучит как скромность: «мы не можем быть уверены, поэтому не будем утверждать, что наше знание – истина».

– В жёстком варианте – как отказ: «говорить об истине вообще слишком сильно, давайте говорить только о мнениях, моделях, версиях».

Во времени это ведёт к быстрому снятию напряжения: вместо того чтобы отстаивать различие «правда/ложь» в конкретных конфликтах (война, геноцид, отрицание лагерей), субъект уходит в формулу «мы не можем знать всей правды». Боль жертв и свидетелей здесь признаётся, но к ней добавляется эпистемологическое утешение: «никто не обладает истиной», – и тем самым ослабевает обязанность называть ложь ложью, а не ещё одной версией.

Релятивизм об истине: «у каждого своя правда»

Релятивистский режим делает следующий шаг: истина не просто недостижима, она изначально распадается на множество «правд» – индивидуальных, групповых, культурных.

– В политическом измерении это выливается в постправду (post-truth): факт и мнение, свидетельство и пропаганда оказываются на одном уровне как конкурирующие нарративы, значимые лишь тем, кого они убеждают.

– В таком мире отрицатель Холокоста или массовых репрессий предстает не как лжец, а как носитель «иной» версии истории; свидетель – не как носитель факта, а как автор ещё одной истории.

Релятивизм защищает от догматизма, но в критических точках размывает саму идею общей реальности. Там, где Арендт говорит о необходимости различать фактическую истину и мнение как условие общего мира, релятивизм подрывает это различие, превращая истину в функцию принадлежности к сообществу. Ответственность за истину в этом режиме рассеивается: «каждый отвечает только за свою правду», а за общий факт никто.

Скептицизм об истине: бесконечное сомнение и охлаждение

Скептический режим по отношению к истине удерживает различие истины и лжи, но подчёркивает радикальную уязвимость любых притязаний на знание.

– Эпистемологический скептицизм постоянно спрашивает: достаточно ли у нас оснований, не заблуждаемся ли мы, не исказили ли источники, не подменили ли факт интерпретацией.

– В политическом поле это может быть полезным противоядием против пропаганды, но легко превращается в циничное «ничему нельзя верить», когда факты войны, насилия, коррупции объявляются «сомнительными» ровно потому, что кому-то выгодно их поставить под вопрос.

Скептицизм охлаждает боль: свидетельства жертв и очевидцев рассматриваются как неполные, подверженные ошибкам, «эмоциональные», и потому не дающие твёрдого основания для суждения. Ответственность за позицию снимается: «мы не знаем всей картины», «информация противоречива», – значит, можно отложить решение, чью сторону занимать и какие действия предпринимать.

Удержание об истине: выдерживание факта и ответственности за слово

Режим удержания предлагает иной ход: он утверждает возможность и необходимость истины, но отказывается от иллюзии полной, окончательно закреплённой картины; истина здесь прежде всего связана с фактом, свидетельством и ответственностью за слово.

Для вопроса об истине это означает:

– Различение факта и мнения сохраняется как несводимое: факты лагерей, геноцидов, массовых убийств не могут честно быть превращены в «одну из версий». Их можно уточнять, дополнять, но нельзя одновременно утверждать и отрицать.

– Вместе с Арендт истина понимается как «то, что мы не можем изменить», как «земля, на которой стоим»: разрушая общий слой фактической истины, мы разрушаем возможность общего мира.

Удержание значит:

– выдерживать требования факта, даже когда он неудобен, травматичен, разрушает комфортные нарративы собственной группы;

– признавать ограниченность своих знаний и возможность ошибки, но не использовать это признание как предлог для безразличия ко лжи и лжи;

– принимать на себя ответственность за слово: за то, кого и что мы делаем видимым или невидимым, называя или не называя вещи своими именами.

В пост правдивом пространстве, где ложь и правда становятся инструментами борьбы за внимание, удержание отказывается относиться к истине как к «оружию» или «ресурсу» и возвращает её к исходному: к свидетельству о том, что было и есть, и к готовности не отказываться от этого свидетельства под давлением интересов, усталости или страха.

Именно в этом смысле вопрос об истине, рассмотренный в четырёх режимах, показывает методический смысл матрицы:

– агностицизм снимает с субъекта обязанность различать истину и ложь, ссылаясь на ограниченность знания;

– релятивизм размывает истину в наборе несовпадающих «правд»;

– скептицизм охлаждает истину бесконечным сомнением;

– удержание настаивает на необходимости истины как общего основания и связывает её с неснимаемой ответственностью за то, что и как мы говорим о мире.

Часть II. Бог в режиме удержания

Глава 4. Бог классической метафизики

4.1. Бог как основание бытия и сущего

Бог классической метафизики появляется в вашей книге как исходная фигура, без которой невозможно понять ни радикальность предельного вопроса о Боге после лагерей, ни новизну режима удержания. В этом пункте важно не столько пересказать историю философии, сколько выделить структурные черты образа Бога как основания бытия и сущего, которые затем окажутся проблематизированны в режиме удержания.

Бог как абсолютное основание

Классическая метафизика мыслит Бога прежде всего как основание: того, что делает возможным и сам факт существования мира, и его порядок.

– Бог – причина существования всего сущего: источник того, что вещи вообще есть, а не отсутствуют. В античной и средневековой традиции это выражается в идее первопричины, в новоевропейской – в фигуре абсолютного основания.

– Бог – гарантия порядка и смысла: мир не просто есть, но устроен разумно, а не случайно; в нём предполагается связь между тем, «что есть», и тем, «как должно быть».

Через эту удвоенную функцию – бытийную и смысловую – Бог становится точкой снятия предельных вопросов: вопрос «почему есть что-то, а не ничто?», «почему мир устроен так, а не иначе?», «почему возможна истина и связь между истинным и добром?» получает ответ в апелляции к Богу как к предельному основанию.

Бог как actus purus и causa sui

В корпусе классической метафизики, на который опирается ваша книга, фиксируются несколько ключевых определений.

– Бог как actus purus (чистый акт): в отличие от конечных существ, сочетающих актуальность и возможность (actus и potentia), Бог мыслится как чистая актуальность, в которой нет никакого «ещё не», никакого недостатка. Это гарантирует его неизменность и независимость от мира.

– Бог как causa sui (причина самого себя): в отличие от всего остального, что имеет причину вне себя, Бог мыслится как то, существование чего объясняется им самим.

– Бог как ipsum esse subsistens (само существование, существующее самостоятельно): не одно из существ, а сама «плотность» бытия, благодаря которой всё остальное существует.

В совокупности эти фигуры делают Бога «метафизическим якорем»: чем бы мы ни занимались – онтологией сущего, этикой, теорией истины, – в глубине предполагается неизменное, самодостаточное, благое основание, которое не подвержено истории, страданию и катастрофам.