Максим Привезенцев – Поколение промежутка: метафизика удержания в голосах позднесоветского и постсоветского рока. Монография (страница 2)

Задача этой книги – именно в таком ключе читать песни Янки Дягилевой, Егора Летова, Вени Д’ркина и Чёрного Лукича: как набор инструкций и анти инструкций по существованию в промежутке. Инструкций – потому что в их текстах и голосах можно уловить негромкие, но настойчивые правила: не лгать себе, не поспешать с выводами, не привыкать ко лжи, не превращать чужую боль в фон. Анти инструкций – потому что эти песни упорно отказываются складываться в единое «руководство по выживанию»: то, что работает в янкиной трещине, не действует в летовской войне; то, что спасает у Д’ркина, оказывается невозможным в тихом свете Лукича.

Метафизика удержания в этой книге – не теория, навязанная песням извне, а язык, на котором можно аккуратно проговорить то, что они уже давно делают: помогают нам оставаться живыми и ответственными именно между полочками, в мире, который ни на одной табличке больше не подписан окончательно верно.

1.3. Почему именно эти четыре и именно как «поколение»

1.3.1. Не «сцена», а возрастная и историческая полоса

– Янка, Летов, Веня, Лукич – разные города и круги, но одна историческая линия: поздний Союз, перестройка, девяностые.

Янка Дягилева, Егор Летов, Веня Д’ркин и Чёрный Лукич не составляли единого клуба, партии или художественного объединения: это не «сцена» в привычном смысле слова, где все сидят в одном подвале и пишут манифесты. Они разбросаны по карте и биографиям: Янка – Новосибирск и сибирский андеграунд конца восьмидесятых; Летов – Омск, «Гражданская Оборона» и та же сибирская линия, но с другим тембром и масштабом; Веня – Луганская область, Воронеж, московские и провинциальные клубы девяностых; Лукич – Новосибирск, Юрга, Воронеж, тихие студии и малые сцены.

Объединяет их не место, а полоса времени: все они родились в середине шестидесятых – начале семидесятых и входили в сознательную жизнь в один и тот же исторический коридор – поздний Союз, перестройка, девяностые. Это значит, что они все успели выучить наизусть язык позднесоветского оптимизма, застать его трещины, пережить момент, когда «великая страна» за несколько лет превращается то в «обновлённый Союз», то в «независимые государства», то в «рынок без берегов», и попробовать жить в реальности, где ни один из этих языков уже не звучит убедительно.

Важно: в этой книге «поколение» – не социологический ярлык («когорта 1965—1975 годов рождения»), а имя общего опыта. Янка, Летов, Веня и Лукич принадлежат к одному возрастному слою не потому, что ходили в одни кружки, а потому, что их юность пришлась на момент, когда старый мир ещё не успел раствориться окончательно, а новый уже успел показать зубы. Поздний Союз, перестройка и девяностые – это не просто фон для их песен, а та самая историческая трещина, в которой они и мы – их ровесники по кассетам – учились удерживать себя, не сводя жизнь ни к ностальгии по «стабильности», ни к восторгу по поводу «свободы любой ценой».

1.3.2. Поколение как общий опыт, а не ярлык

– «Поколение» – не социологический штамп, а общий способ попасть в трещину: жить в мире, который ещё советский, но уже нет, и ещё не новый, но уже больно новый.

Слово «поколение» в этой книге не про таблицы в социологическом отчёте и не про модные разговоры в духе «иксы», «игреки», «зеты». Для нас, родившихся примерно в 1965—1975-м, это прежде всего короткий способ назвать довольно длинное и упрямое совпадение: мы все оказались взрослыми ровно в тот момент, когда мир вокруг был ещё советским, но уже как будто перестал им быть, и ещё не постсоветским в привычном смысле, но уже болезненно новым.

У этого общего опыта есть несколько устойчивых черт. Мы учились читать и писать под портретами одних руководителей, сдавали экзамены под портретами других, а работать начали в стране, где любые портреты уже вызывали либо нервный смешок, либо усталость. Мы воспитывались в логике «всё давно решено за вас» и одновременно прожили момент, когда оказалось, что никто ничего не решил и решения придётся принимать самим – без инструкций, без гарантий, без страховки. Мы хорошо помним мир, где за тебя думала партия и план, и мир, где за тебя думает уже не партия, а рынок и телевизор, и в обоих случаях человек легко превращается в статистику: «население», «человеческий ресурс», «целевую аудиторию».

Поэтому, когда здесь говорится «поколение промежутка», имеется в виду не список годов рождения, а общий способ попасть в трещину между двумя версиями реальности. Мир ещё советский: те же дома, та же школа, те же слова в гимне, – но эти слова уже не согревают и не убеждают; мир уже новый: новые деньги, новые хозяева, новые лозунги про «успех» и «инициативу», – но от этих лозунгов почему-то становится не радостно, а холодно. Жить между этими двумя полуправдами – значит всё время балансировать: не уходить в сладкую ностальгию по «стабильности» и не сдавать себя в аренду очередному «светлому будущему», которое обещают уже другие рупоры, но тем же тоном.

В этом смысле Янка, Летов, Веня и Лукич для нас не «представители сцены», а четыре разных способа прожить один и тот же разрыв. Их песни – это не гимны поколению, а голос внутри поколения, который говорит: да, мы живём в мире, который ещё советский, но уже нет; ещё не новый, но уже больно новый – и всё-таки мы попробуем удержать в этом промежутке и память, и ясность, и способность любить людей и вещи, которые этот мир нам всё ещё даёт.

1.4. Противовес: поколение быстрых ответов

1.4.1. «Перемены» как другая стратегия

– Виктор Цой, Юрий Шевчук, Константин Кинчев, «Ария» – линия резкого выбора и лозунга.

Для честности нужно сразу признать: без Виктора Цоя, Юрия Шевчука, Константина Кинчева, без «Арии» наш магнитофон тоже бы не зазвучал так, как зазвучал. Они были теми голосами, которые первыми громко сформулировали то, что зрело в воздухе: «нам так больше нельзя», «мы хотим по-другому», «мы не согласны». Песня «Хочу перемен!» стала символом этого движения: неважно, сколько раз сам Цой говорил, что речь скорее о внутренних переменах, массовое ухо услышало главное – решимость, готовность выйти из роли послушного винтика.

В логике этой книги эта линия – линия быстрых ответов, и это не упрёк, а констатация другой стратегии. Цой с его «перемены, требуют наши сердца», Шевчук с прямыми словами о войне, совести и выборе, Кинчев с его воинственной, идейно заряженной риторикой, «Ария» с героическими сюжетами, где есть чёткий враг, испытание и победа, – все они предлагают миру жёсткий жест: вот зло, вот добро, вот наша сторона, вот наш крик. Это стратегия решения: назвать тьму тьмой, свет светом, встать под знамя и пойти.

Поколение промежутка, о котором здесь идёт речь, выросло на этих песнях, но оказалось в другой онтологической позиции. Для нас перемена сама по себе очень быстро показала двойное дно: строй сменился, флаг сменился, риторика сменилась, а чувство трещины – что мир под ногами всё равно не собран – никуда не делось. Поэтому «перемены» как лозунг – необходимый, важный, мощный – в нашей оптике оказываются только первой фазой, после которой начинается собственная работа удержания: не просто хотеть перемен, а как-то жить в их последствиях, когда ни одна сторона не оказалась окончательно правой, а ни один герой не смог закрыть дыру в реальности. Именно здесь и нужны Янка, Летов, Веня и Лукич – не вместо Цоя и Шевчука, а после них, как те, кто учит не столько кричать «перемен», сколько не сойти с ума в мире, который уже поменялся, но так и не стал целым.

1.4.2. Наше кассетное «и»: вместе, но по-разному

– Честно: без них кассета тоже не играла, но в оптике удержания это другая стратегия – решить, а не удержать.

Если открыть нашу кассету где-нибудь в 1991-м, там почти всегда будет странное соседство: на одной стороне – «Кино», ДДТ, «Алиса», иногда «Ария», на другой – Янка, «ГрОб», Веня, Лукич. Это не два разных народа, а одна и та же компания людей, у которых в одном и том же «Весне» или «Шарпе» звучали и крики про перемены, и тихие песни про то, что делать после того, как перемены случились и стало не легче, а просто по-другому.

Честно говоря, без первой линии вторая бы просто не родилась: громкий требовательный голос Цоя и Шевчука прорубал дыру в официальном воздухе, давал право сказать «нет» и «хочу по-другому» вслух. Но дальше наши траектории расходятся: стратегия «перемен» – это стратегия решения, выбора стороны, выхода на площадь или хотя бы внутреннего голосования «за» и «против»; стратегия удержания, о которой эта книга, – про то, что начинается потом, когда лозунг уже прокричат, строй сменился, а внутри всё равно трещит.

Наше кассетное «и» как раз об этом: мы не противопоставляем Янку Цою, Летова Шевчуку, Ваню Д’ркина Константину Кинчеву, Чёрного Лукича «Арии». Мы честно признаём, что жили с ними одновременно: одни песни учили нас говорить «нет» и требовать изменений, другие – не сходить с ума в мире, где изменения произошли, но не сложились в ясный порядок. В оптике метафизики удержания это две разные, но дополняющие стратегии: решить и выйти из роли послушного объекта – заслуга «поколения быстрых ответов»; удержать себя в запятой, когда ответы не сработали до конца, – то, чему учит поколение промежутка, о котором и написана эта монография.