Максим Привезенцев – Поколение промежутка: метафизика удержания в голосах позднесоветского и постсоветского рока. Монография (страница 1)
Поколение промежутка: метафизика удержания в голосах позднесоветского и постсоветского рока
Монография
Максим Привезенцев
© Максим Привезенцев, 2026
ISBN 978-5-0069-2290-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Поколение промежутка: метафизика удержания в голосах позднесоветского и постсоветского рока
Монография
Максим Привезенцев
Введение. Зачем эта книга и почему именно сейчас
1.1. Личный заход и постановка вопроса
1.1.1. Магнитофон как богословский инструмент
–
–
Я родился в начале семидесятых и рос в восьмидесятых на Сахалине, в том самом позднем СССР, который сегодня любят вспоминать как «стабильность», а тогда он чувствовался как бесконечная очередь, в которой никто не объясняет, за чем мы стоим. Телевизор в этой жизни был опытным фокусником: днём показывал «дружбу народов» и «уверенный курс партии», вечером – отфильтрованные войны и катастрофы, которые происходят где-то далеко, и в любом случае у ответственных товарищей всё под контролем.
В этой композиции «мир устроен, не волнуйтесь» вдруг появлялся магнитофон – сначала родительский «Весна», потом уже наши кассетные «ящики». Для нашего поколения это был не просто бытовой прибор, а первый богословский инструмент: через его динамики мир неожиданно заговорил другим голосом, без грима, без закадрового диктора, с хрипами, обрывами, чужими смехами и оговорками.
Кассеты, которые переходили из рук в руки, были чем-то вроде самиздатовской литургии: ты вставляешь «Янку», «ГрОб», Д’ркина или Лукича – и привычная гладкость теле речи трескается. Вместо ровного, отполированного до идеологического блеска текста из телевизора ты слышишь голос, которому страшно, который злится, смеётся не там, где положено, запинается, забывает слова и вдруг попадает в такую точку боли, от которой во дворе становится тихо.
Для нас, детей позднего Союза, это было первое пространство, где мир начал звучать честно треснувшим. Не потому, что там сообщали «секретную правду» о политике или экономике, а потому, что в этих голосах не было главного советского дефицита – дефицита признания: да, больно, да, непонятно, да, никакого «светлого завтра» по инструкции не видно. Именно с этого опыта – опыта магнитофона как странного домашнего алтаря для чужой и нашей собственной уязвимости – и начинается эта книга о поколении промежутка и метафизике удержания.
1.1.2. Трещина мира
–
–
Если попытаться честно вернуть то детское ощущение мира, которое у нас было в конце восьмидесятых, получится довольно странная картина: всё вроде стоит на своих местах, но внутри уже давно разошлось по швам. Утром школа с её правильными линейками, стендами, политинформацией и обязательными ответами; вечером подъезд, двор или кухня, где взрослые вдруг позволяют себе говорить другими словами и с другой интонацией, а иногда и совсем молчать, потому что для происходящего просто нет приличного словаря.
Газета уверенно сообщала, что «трудовой народ идёт от победы к победе», телевизор показывал парады, фестивали и очень аккуратно отредактированные кризисы, а на кухне в это время обсуждали пустые прилавки, очереди, знакомых, которых «куда-то убрали», и странное чувство надвигающегося конца, который никто не умеет правильно назвать. В дневном мире всё было «как положено» – лозунги, отчёты, планы, – а в ночном, кухонном мире росло двоемыслие: официальное согласие наружу и тихое несогласие внутри, которое только и держалось на анекдотах, шёпоте и редких честных фразах.
Для нашего поколения эта трещина проходила не только между школой и подъездом или между газетой и кухней, но и прямо через собственную голову: часть нас повторяла выученные формулы, часть эти же формулы не могла произнести без внутреннего смеха или стыда. Внешне страна ещё была целой – флаг тот же, гимн тот же, портреты те же, – но смысл этих знаков уже отваливался, как старая штукатурка, и под ним проявлялась голая стена, на которой каждый пытался нацарапать свой маленький, неловкий, но честный знак.
Главный вопрос этой книги вырастает именно из этого опыта трещины: как наше поколение – не в абстрактном смысле, а очень конкретно мы, слушавшие одни и те же кассеты на разных концах страны, – научилось жить в мире, который формально стоит, но внутренне рассыпался. Как Янка, Летов, Веня Д’ркин, Чёрный Лукич и тысячи их безымянных слушателей удерживали вместе три вещи, которые обычно пытаются развести по разным полкам: боль (от того, что всё это действительно рушится), неопределённость (от того, что никто не знает, что будет дальше) и любовь к жизни, которая, вопреки всему, не согласилась превращаться ни в ностальгию, ни в циничное «да гори оно всё».
Эта монография и будет попыткой аккуратно разобрать, как именно это удержание происходило – в текстах, в голосах, в наших кассетах и в той самой трещине между официальным и кухонным миром, где мы, по большому счёту, и учились быть собой.
1.2. Метафизика удержания в двух абзацах
1.2.1. Классическая метафизика: полочки
–
–
–
–
Если отбросить университетский латинский, классическая метафизика устроена довольно просто и даже трогательно: она хочет навести порядок в мире, разложив всё по понятным полочкам. Есть полочка «сущность» – то, что это «на самом деле», независимо от случайностей; философы называют её по-гречески ousia и по-латыни substantia, но суть не в языках, а в уверенности: где-то под слоями шума, истории, настроений существует твёрдое ядро – что-то вроде паспорта вещи или человека, который можно разыскать, описать и положить в каталог.
Столетиями философия всерьёз верила (и отчасти продолжает верить), что к этому ядру можно пробиться: если достаточно внимательно рассмотреть, что такое время, что такое человек, что такое добро и зло, то рано или поздно получится поймать их «подлинный смысл», который уже не ускользнёт. В этой логике метафизик похож на библиотекаря, который уверен: да, сейчас в читальном зале беспорядок, но в принципе у каждой книги есть своё место, просто нужно всё разложить правильно.
Наш опыт позднего распада очень вежливо, но настойчиво подрывает эту уверенность. Советский мир, в котором нас учили жить, рухнул не так, как падает шкаф, – раз и навсегда, – а так, как трескается лёд: долго, со звуком, с зазорами, через которые проглядывает вода, и при этом вокруг всё ещё стоят те же дома, звучат те же гимны, висят те же портреты. «На самом деле» всё время сдвигалось: вчера это была «великая держава», сегодня – «страна переходного периода», завтра – «рынок, который всё рассудит», послезавтра – «бывшая сверхдержава», и каждое из этих описаний претендовало на статус сущности так же уверенно, как вчерашнее.
Для нашего поколения это означало одно: полочки, на которые нас звали разложить реальность, сами стояли на качающемся полу. Там, где классическая метафизика обещала твёрдое «на самом деле», мы обнаруживали сдвигающиеся пласты – то, что в одной риторике называется «героическим прошлым», в другой – «тоталитарным кошмаром», а в третьей – «рынком возможностей», причём речь шла об одном и том же куске нашей жизни. Именно из этого опыта и рождается необходимость другой метафизики – метафизики удержания, которая не делает вид, что нашла окончательную сущность, а пытается честно жить в пространстве между полочками, где и разворачивается наш реальный, треснувший мир.
1.2.2. Метафизика удержания: между полочками
–
–
1.2.2. Метафизика удержания: между полочками
Если классическая метафизика занята поиском твёрдого «на самом деле», то метафизика удержания интересуется местами, где никакого «на самом деле» пока нет – и, возможно, ещё долго не будет. Это состояния «между»: старый смысл уже развалился, но продолжает инерционно висеть в воздухе; новый как будто где-то маячит, но ещё не оформился ни в слова, ни в правила; решение (уехать или остаться, поверить или разочароваться, выбрать сторону или никуда не вставать) возможно, но любое принятое сейчас решение будет насилием над живой сложностью.
Удержание как раз и есть согласие остаться в этом промежутке, не объявляя его «временной неполадкой», которую надо поскорее устранить. Это не пассивное «ничего не делать», а тяжёлая работа: выдерживать боль от того, что старое уже не держит, не утешать себя преждевременными словами о «новом и лучшем», не скатываться в лёгкое обесценивание – «всё равно всё гниль» – и не выдавать первый удобный ответ за подлинную сущность. Такая позиция плохо дружит с лозунгами и окончательными диагнозами, зато очень хорошо совпадает с тем состоянием, в котором наше поколение жило большую часть конца восьмидесятых и девяностых.