Максим Привезенцев – Онтология безразличия и онтология удержания. Монография (страница 2)

Парадокс избытка изображений и недостатка действенного отклика – это, в терминах этой монографии, симптом онтологии безразличия. Безразличие здесь не отменяет эмоций: напротив, мир безразличия может быть насыщен вспышками чувств – шока, негодования, жалости, – но эти чувства не находят формы удержания и перевода в действие. Алгоритмически заряженное возмущение подменяет собой поступок: скорость «лайков», ссылок и комментариев создаёт иллюзию коллективного движения там, где на уровне мира, институтов, политики почти ничего не меняется. Таким образом, речь идёт не о простом «черствеющем зрителе», а о мире, где связка между видеть, знать и действовать систематически размыкается.

Для проекта метафизики удержания этот парадокс становится отправной точкой. Предыдущие тексты описывали удержание как способность субъекта выдержать столкновение с чужой болью, не закрываясь и не растворяя её в статистике. Но сегодня оказывается недостаточно спрашивать, каков должен быть субъект. Нужно спросить: каким должно быть изображение, какой должна быть форма свидетельства, какое должно быть распределение внимания и какие институции нужны для того, чтобы от избытка изображений мы переходили хотя бы к минимальному избытку ответственности. Парадокс, сформулированный в этом параграфе, и задаёт задачу всей книги: изобразить ту онтологическую конфигурацию, в которой избыток видимого страдания не обречён превращаться в пустой архив, и определить условия, при которых удержание становится возможным вопреки логике цифровой усталости.

1.3. Монография «Онтология безразличия и онтология удержания» в проекте «метафизики удержания»: место после первой книги, переход к политике и медиа. (есть черновые формулировки в тексте о метафизике удержания; нужны уточнения под новую задачу)

Первая монография проекта – «Метафизика удержания. Онтология промежутка» – была книгой о внутреннем устройстве субъекта, который ещё способен не уходить в безразличие. Она задавала вопрос: что должно происходить с временем, памятью, речью и молчанием человека, чтобы чужое страдание не оказывалось мгновенным раздражителем или материалом для концептуального захвата, а удерживалось в промежутке между шоком и действием. В этой рамке были разработаны ключевые фигуры проекта: субъект удержания, пауза, свидетельство, молчание как удержание и молчание как соучастие, а также первые очертания «факультета безразличия» и практической мудрости (phronesis) как способности выдерживать напряжение неразрешённого.

Монография «Онтология безразличия и онтология удержания» занимает в этом ряду строго определённое место. Она не повторяет анализ субъекта, а делает следующий шаг: переносит центр тяжести с внутренней структуры человека на структуру мира, в котором этот человек живёт. Если первая книга задавала вопрос «как возможно удержание?», то нынешняя книга уточняет его: «как устроен мир, в котором удержание почти невозможно и безразличие становится нормой, и какие формы политики и медиа либо закрепляют эту норму, либо открывают пространство для удержания». Таким образом, она соединяет метафизику удержания с теми областями, которые в первой монографии были лишь намечены – биополитикой, экономикой внимания, цифровой войной, исследованиями травмы и свидетельства.

Внутри общего проекта метафизики удержания можно различить три уровня. Первый – онтология субъекта: здесь разворачивается критика автономного «res cogitans», описание субъекта как места перехода чужого опыта, разработка паузы, молчания, phronesis, complicity. Второй – онтология мира безразличия и удержания: уровень, на котором анализируются голая жизнь (bare life), биополитика и некровласть, экономика внимания, цифровая война, гуманитаризм тела, усталость от сострадания и нравственное повреждение, формы медиа-свидетельства. Именно этот второй уровень и составляет предмет настоящей монографии. Третий, намеченный в списке работ и планах, но ещё не реализованный, – онтология институций и форм жизни: архитектура удерживающих институтов, эстетика удержания, практики памяти, религиозные и светские формы апофатического сохранения неразрешённого. В этом трёхчленном ряду книга об онтологии безразличия и онтологии удержания – центральное звено, связывающее внутреннюю работу субъекта с внешними устройствами мира.

Такое положение объясняет, почему именно здесь возникает поворот к политике и медиа. Без анализа биополитики и некровласти, без внимательного рассмотрения того, как власти и институты распределяют видимость и незаметность, защиту и уязвимость, невозможно понять, почему голая жизнь столь легко оказывается объектом управляемого безразличия. Без анализа экономики внимания – того, как цифровые платформы превращают человеческое внимание в редкий ресурс, а страдание – в один из типов «сюжетов», – невозможно увидеть, как даже искренние вспышки сострадания не переходят в устойчивые формы удержания. Без анализа цифровой войны и медиальных форм свидетельства нельзя понять, почему в мире, который «видит всё», так мало действенных откликов и так много усталости от сострадания.

Монография, таким образом, задаёт себе двойную задачу. С одной стороны, она описывает «онтологию безразличия»: мир, в котором безразличие не является частным нравственным дефектом, а становится структурным режимом – пересечением биополитики, экономики внимания и цифровых медиа, производящих усталость от сострадания и расщепление между видимостью и действием. С другой стороны, она развивает «онтологию удержания» уже не только на уровне субъекта, но и на уровне политико-медийных форм: практик свидетельства, распределения внимания, институций памяти, способов говорить и молчать о войне и травме, которые либо воспроизводят безразличие, либо открывают возможность удержания. В этом смысле книга продолжает линию первой монографии, но меняет масштаб: от «я, которое удерживает», к «миру, который либо позволяет удержание, либо разрушает его ещё до того, как субъект успевает отреагировать».

Такое смещение подчиняет себе всю структуру книги. Первая часть разворачивает онтологию безразличия – через анализ голой жизни, биополитики, некровласти, экономики внимания и цифровой войны. Вторая часть возвращает в фокус уже знакомого из первой монографии субъекта удержания, но помещает его в этот новый мир: показывает, как меняется смысл паузы, молчания, complicity, заботы о себе, противоповедения, когда они вплетены в политико-медийные структуры. Третья часть задаёт переход к дальнейшему развитию проекта: формулирует критерии различения безразличия и удержания в конкретных практиках, набрасывает метод анализа медийных и политических ситуаций, намечает перспективы третьей книги – об институциональной архитектуре удержания.

Именно в таком месте – между завершённой первой монографией и ещё только намеченным третьим уровнем – книга «Онтология безразличия и онтология удержания» должна быть прочитана как центральный узел проекта метафизики удержания. Она удерживает связь с исходной метафизической задачей – описанием удержания как способа быть с другим – и одновременно переводит её в пространство политики и медиа, где решается, будет ли удержание исключением или станет возможной формой общего мира.

2. Цели и структура исследования

2.1. Цель: описать онтологию безразличия и предложить онтологию удержания как альтернативу. (основные интуиции уже сформулированы; нужна компактная «дорожная карта»)

Монография ставит перед собой одну центральную цель: описать тот тип мира, в котором безразличие становится «нормальным» способом быть, и на этом фоне сформулировать онтологию удержания как реальную, а не риторическую альтернативу. Эта цель продолжает линию первой книги, но меняет масштаб: от внутреннего промежутка субъекта – к устройству мира, в котором этот промежуток либо подавлен, либо поддержан.

Под «онтологией безразличия» в этой книге понимается не набор моральных пороков, а целостный режим мира, возникающий на пересечении нескольких линий. Во-первых, линий голой жизни и биополитики: власти, которая управляет жизнью и смертью, распределяя, чья уязвимость заслуживает защиты, а чья гибель может быть вписана в статистику. Во-вторых, линии экономики внимания: режима, в котором человеческое внимание превращено в дефицитный ресурс, управляемый рынком и алгоритмами, а чужое страдание становится одним из видов конкурирующих сюжетов. В-третьих, линии цифровой войны и медиальной травмы: мира, где война, катастрофа, насилие присутствуют в нашей повседневности в виде непрерывного потока изображений, не переходящего в устойчивое, действенное удержание. В этом пересечении безразличие предстает как «естественная» реакция – не потому, что люди стали хуже, а потому, что сама конфигурация видимости, времени и бессилия подталкивает к защитной невосприимчивости, усталости от сострадания, эмоциональному онемению.

Онтология удержания, напротив, описывает те формы субъективности, речи, молчания, внимания, институций и медиальных практик, в которых чужое страдание не растворяется в шуме и не превращается в чистый ресурс для управления. Первая книга уже показала, что удержание – это способность субъекта выдержать промежуток между шоком и действием, не закрываясь и не растрачивая увиденное в мгновенной реакции. В настоящей монографии эта интуиция переносится на уровень мира: удержание мыслится как онтологическая характеристика форм жизни, которые позволяют различию и уязвимости другого оставаться действенными – через свидетельство, практики памяти, заботу о себе как условие сопротивления, формы противоповедения, распределение внимания, не сводимое к экономической выгоде.