Максим Пахотин – Бесперспективный холод. Книга первая (страница 2)
Строй рассыпался. Агапов пошел к палатке, но на полпути остановился, обернулся. Огиев стоял один, смотрел куда-то в лес, за деревья, где уже начинала сгущаться темнота. Лица его не было видно.
Агапов постоял секунду, потом пошел дальше.
Ночью он не спал.
Лежал в спальнике, смотрел в темный брезент палатки и слушал, как рядом дышит Егорыч. Где-то вдалеке ухнула сова. Потом еще раз. Агапов считал эти звуки, пытаясь отвлечься от мыслей, которые лезли в голову одна за другой.
Дом. Жена. Дочь. Он не позвонил им сегодня. Связи не было, но даже если бы была – он бы не знал, что сказать. «Папа на учениях»? Врать не хотелось. Говорить правду – нельзя. Лучше молчать.
Он вспомнил, как уезжал из дома. Жена стояла в дверях, кутаясь в халат, хотя на календаре был февраль и в квартире было прохладно. «Ты надолго?» – спросила она. «Не знаю, – ответил он. – На учения». Она кивнула. Она всегда кивала. Десять лет в розыске приучили ее не задавать лишних вопросов.
Дочь спала. Он зашел к ней в комнату, постоял минуту, глядя на темную копну волос на подушке. Потом вышел, закрыл дверь, поцеловал жену в лоб и ушел.
Он не знал тогда, что видит их в последний раз.
Не в том смысле, что не вернется. Вернется он, конечно. Но что-то внутри, какая-то старая оперская чуйка, которую он не мог объяснить словами, говорила ему: то, что было до, – закончилось. Завтра начнется что-то другое. И что это будет – никто не знает.
Даже Огиев.
Подъем дали в два ночи.
Агапов не спал, просто лежал, поэтому встал сразу, мгновенно, как привык за десять лет. Собрал спальник, засунул в баул, натянул бронежилет, проверил автомат. Рядом ворочался Егорыч, чертыхался сквозь зубы.
– Темень-то какая, – бормотал он. – Хоть глаз выколи.
Фонари не зажигали. Маскировка. Только тусклые синие огоньки у палаток, чтобы ориентироваться. Люди двигались молча, будто сговорившись не говорить лишнего. Звякало железо, хлопали дверцы машин, урчали двигатели, прогреваясь на холостых оборотах.
Через полчаса колонна была готова.
Впереди – белый УАЗ командира. За ним – КАМАЗы-вахтовки, серые, с забранными решетками окнами. В самом конце – «хозяйка», грузовик с баулами, инструментом, запасом воды и сухпайков. Агапов забрался в кузов, сел на скамью, привалился плечом к холодному металлу борта. Рядом устроился Егорыч. Напротив – еще боец с позывным «туман» с приемником в руках.
– Ну, с Богом, – сказал кто-то.
Колонна тронулась.
Агапов посмотрел в щель между решетками. Лагерь оставался позади – темные пятна палаток, потухшие кострища, брошенная у дерева консервная банка. Еще минуту назад там была жизнь. Теперь – пустота.
Он отвернулся и закрыл глаза.
Глава 2. Дорога
Рассвет застал колонну уже далеко от Мозыря.
Агапов не заметил, когда задремал. Просто в какой-то момент он моргнул, а когда открыл глаза, за бортом было уже не черно, а серо – тот особый, предутренний серый цвет, когда небо только начинает отделяться от земли, но солнце еще не показалось. Голова гудела от неудобного положения, шея затекла, бронежилет давил на ключицы привычной, уже почти не замечаемой тяжестью.
Рядом посапывал Егорыч, уронив голову на грудь. Напротив, «Туман» не спал – сидел, привалившись спиной к борту, и смотрел в узкую щель между решетками. В руках у него была рация – японский радио сканер, который ловил все подряд.
– Давно не спишь? – тихо спросил Агапов.
– Часа два, – так же тихо ответил «туман». – Слушаю.
– Что слышно?
«Туман» помолчал, покрутил настройки.
– Говорят много. Наши пока молчат. А эти… – он кивнул на рацию, – эти вещают. Про пленных.
Агапов ждал продолжения.
– Говорят, взяли кого-то из наших. Фамилию называют, часть. Не знаю, правда или нет. Может, пропаганда.
– Может, и нет, – сказал Агапов.
Он вспомнил, как сам в розыске не раз пользовался этим приемом – объявлял по рации то, чего не было, чтобы выманить, заставить нервничать, совершить ошибку. Но там были преступники. А тут – война. Здесь правила другие.
Колонна шла уже больше трех часов. Агапов попытался прикинуть расстояние, но бросил – все равно без карты не поймешь. Знал только одно: они давно за границей. Где-то там, за лесом, осталась Белоруссия. Впереди была Украина.
Он достал телефон, глянул на экран. Связи не было. Вообще никакой – ни одного деления. Телефон превратился в бесполезный кусок пластика, годный только чтобы смотреть время и фотографии. Агапов пролистал галерею – дочь, жена, снова дочь. Последнее фото было сделано за день до отъезда: они сидели на кухне, пили чай, и Настя – жена – щелкнула его, когда он рассказывал что-то смешное.
Он убрал телефон.
– Проверь, – сказал «Туман» и протянул рацию.
Агапов взял, приложил к уху. Шипение, треск, потом голос – взволнованный, быстрый, на том языке, который он понимал, но который сейчас звучал чужим. Диктор говорил о героических воинах света – так он называл украинских военных, – которые остановили колонну где-то под Киевом. Называлась цифра: двадцать единиц техники уничтожено.
– Врут, – сказал Агапов, возвращая рацию.
– Конечно, врут, – согласился «Туман». – Вопрос только – сколько.
Они замолчали. Машину трясло на дорожных стыках, двигатель гудел ровно, убаюкивающе. Где-то сзади, в хвосте колонны, тоже ехали люди, тоже молчали, тоже слушали чужое радио и пытались не думать о том, что ждет впереди.
Около семи утра колонна остановилась.
Агапов услышал, как изменился звук двигателей – они сбавили обороты, потом затихли совсем. Люди зашевелились, зашуршали снаряжением.
– Стоим, – сказал кто-то.
– По нужде выходим.
– Курить охота – сил нет.
Выходили осторожно, кучно, не рассредоточиваясь. Лес стоял стеной по обе стороны дороги – сосны, березы, густой подлесок. Дорога была пуста, если не считать их колонны. Асфальт мокрый, блестящий, в лужах отражается серое небо.
Агапов спрыгнул на землю, размял затекшие ноги. Берцы сразу захлюпали – под асфальтом была вода, она проступала сквозь трещины, сочилась с обочины. Он отошел к краю дороги, расстегнул ширинку, и в этот момент увидел табличку.
Она стояла на обочине, метрах в десяти, на металлической стойке. Обычная дорожная табличка, синий фон, белые буквы. Таких тысячи по всей стране. Но буквы на этой табличке складывались в слово, от которого внутри что-то оборвалось.
«Зона отчуждения. Припять».
Агапов замер, забыв, зачем отошел. Смотрел на табличку и не мог отвести взгляд. Припять. Чернобыль. Зона. Это слово было знакомо каждому, кто вырос в Советском Союзе. Оно значило катастрофу, смерть, эвакуацию, брошенные города. И теперь оно значило еще и то, что они – здесь. На территории Украины. В зоне отчуждения.
– Твою мать, – выдохнул кто-то за спиной.
Агапов обернулся. Рядом стоял Егорыч, тоже смотрел на табличку.
– Это что же выходит? – спросил Егорыч тихо. – Мы уже…
– Выходит, что да, – ответил Агапов.
Они постояли еще минуту, глядя на синий прямоугольник с белыми буквами. Потом Егорыч перекрестился – быстро, незаметно, будто стесняясь.
– Ладно, – сказал он. – Пора, наверное.
Но трогались не сразу. Кто-то курил, жадно затягиваясь, кто-то просто стоял, смотрел в лес, думал о своем. Агапов достал телефон, сфотографировал табличку. Сам не зная зачем. Чтобы было. Чтобы помнить.
Через пять минут колонна двинулась дальше.
Дорога петляла между лесом и полями. Иногда в просветах мелькали брошенные дома – хутора, деревни, которые опустели еще в восемьдесят шестом. Агапов смотрел на них и пытался представить, как здесь жили люди. До аварии. Потом уехали – кто навсегда, кто с надеждой вернуться. Не вернулись.
– Смотри, – Егорыч ткнул его в бок.
Агапов глянул в щель. Справа от дороги, метрах в ста, стоял обелиск. Обычный такой обелиск, какие ставят на братских могилах. Только здесь, в лесу, посреди зоны отчуждения. Наверное, ликвидаторы. Те, кто первыми пошли в огонь и не вернулись.
– Сколько же их здесь? – тихо спросил Егорыч.
– Много, – ответил Агапов. – Очень много.
Они ехали дальше. Мимо проплывали указатели: «Копачи», «Чернобыль», снова «Припять». Агапов смотрел на них и чувствовал, как внутри нарастает странное, незнакомое раньше чувство. Он не мог подобрать ему названия. Не страх. Не тревога. Что-то другое. Предчувствие? Осознание масштаба? Того, что они вписались в историю, которую не выбирали?