Максим Пахотин – Бесперспективный холод. Книга первая (страница 1)

Максим Пахотин

Бесперспективный холод. Книга первая

Книга первая. Без перспективы согреться

Часть первая. Белоруссия

Глава 1

Сосны здесь росли неправильно.

Не те высокие, стройные, уходящие в небо корабельные мачты, к которым Агапов привык в Омской области, где лес рубят по-хозяйски, рядами, кварталами, оставляя после себя аккуратные, причесанные делянки. Здесь сосны были корявыми, кривобокими, с узловатыми стволами, обросшими лишайником с северной стороны. Они стояли слишком близко друг к другу, переплетались ветвями, и даже в зимнем, обнаженном состоянии создавали впечатление плотной, непролазной чащи. Под ногами – не снег, а месиво из хвои, коры, подтаявшей земли и той жидкой, водянистой каши, которая выдается за снег в белорусском Полесье в конце февраля. Каша чавкала, хлюпала, лезла в берцы, и носки мокрели к обеду, а к вечеру их надо было сушить. Но сушить было негде.

– Петрович, бревно давай.

Агапов взялся за комель. Бревно было сырым, тяжелым, с обрубленными сучьями, которые больно впивались в ладони даже сквозь зимние перчатки. Егорыч ухватился с другого конца, крякнул, приподнял.

– Легче, легче! – командовал кто-то со стороны. – На себя, теперь вправо. Ставь!

Бревно легло на два других, уже уложенных крест-накрест. Получилось сиденье. Кривое, шаткое, но сиденье. Егорыч сел, покачнулся, ухватился за край, выругался коротко, но со вкусом.

– Хоть так, – сказал он. – Не в Сочи на пляже.

Агапов опустился рядом. Форменные брюки мгновенно впитали влагу с бревна, и по бедрам расползлось холодное, липкое пятно. Он не двинулся с места. Привык.

Лагерь разбили в начале февраля. Место выбрали не сразу – сначала прочесали лес, нашли поляну, достаточно большую, чтобы разместить палатки, и достаточно скрытую, чтобы не просматривалась с дороги. Дорога, впрочем, была рядом – обычная лесная грунтовка, ведущая к трассе на Мозырь. По ней иногда проезжали местные на стареньких «Нивах» и тракторах с прицепами. Проезжали, смотрели с любопытством, но не останавливались. Привыкли. Мало ли военных в лесу?

Палатки ставили основательно. Шесть «палаток М-30» на двадцать человек каждая, штабная – чуть поменьше, хозяйственная – под склад. Ставили по-хозяйски, с разметкой, с колышками, вбитыми в мерзлую землю кувалдой. Кувалду привезли с собой. И лопаты. И топоры. И три бензопилы «Штиль», одну из которых на второй день залили плохим маслом, и она чихала, кашляла и отказывалась пилить, пока Борода – повар ОМОНа, мужик лет сорока пяти с роскошной, окладистой бородой, в которой уже густо мешалась седина – не плюнул, не выругался и не починил ее за час, ковыряясь в карбюраторе озябшими пальцами.

– Учения, – сказал кто-то в первый вечер.

Сказал утвердительно, без вопроса, и все промолчали. Потому что слово было правильным. Оно все объясняло. Учения. Слаженность подразделений. Взаимодействие. Отработка навыков развертывания полевого лагеря в условиях, приближенных к боевым.

Условия были приближены. Это точно.

Агапов сидел на бревне, смотрел, как Борода колдует над ведром с гречкой, и думал о том, что ни разу в жизни не чувствовал себя таким бесполезным. В уголовном розыске он знал всё. Он мог приехать на труп, осмотреть место, найти след, который никто не заметил, по говору и жесту определить, врет свидетель или говорит правду, за час составить психологический портрет преступника так, что опера потом только брали. Он был майором. Он был опером от Бога, как говорил начальник управления на последней аттестации. А здесь, в лесу, все казалось таким не спешным, тоской себе бревна да кашу трескай и только чувство тревоги от чего-то грандиозного и неизбежно надвигающегося иногда щемило в груди.

– Петрович, не кисни, – Егорыч ткнул его локтем. – Вспомни, как мы с тобой в две тысячи двенадцатом фальшивомонетчиков брали. Вот где была работа.

– Помню, – сказал Агапов.

Он действительно помнил. Подвал на окраине, сырость, запах краски и растворителя, станок, отпечатанные купюры, сохнущие на веревке, как белье. И мужика, который сидел на корточках у стены, смотрел в пол и повторял: «Я не знал, я просто печатал, мне сказали – это для фильма». Мужик потом получил пять лет. А Агапов получил благодарность.

– А здесь что? – Егорыч кивнул на лес, на палатки, на сгрудившихся у костра бойцов. – Здесь учения. Понял? У-че-ни-я.

– Понял, – кивнул Агапов.

Он не спорил. Спорить было не, о чем.

Двадцать первого февраля утром приехали омоновцы.

Две машины, КАМАЗы-вахтовки, такие же серые, небронированные, с забранными решетками окнами. Выгружались шумно, весело, будто на курорт приехали. Кто-то сразу достал гитару. Кто-то начал натягивать тент между деревьями. Командир ОМОНа, полковник с усталым, недовольным лицом, о чем-то долго говорил с Огиевым в штабной палатке, потом вышел, махнул рукой: «Размещайтесь».

К вечеру лагерь разросся. Палаток стало больше, людей – тоже. Шум, гам, хождение туда-сюда. Кто-то рубил дрова, кто-то носил воду из ручья, кто-то просто бродил между палатками, знакомился, обменивался новостями.

– Слышь, собровцы, – окликнул их парень в омоновской форме, молодой, с круглым, еще не обветренным лицом. – А правда, что дальше двинем?

Никто не ответил. Егорыч посмотрел на него тяжело, исподлобья, и парень стушевался, отступил.

– Да я просто спросил…

– Спросишь завтра, – отрезал Егорыч. – У командира.

Парень ушел. Агапов проводил его взглядом.

– Чего ты с ним так? – спросил он.

– А чего он спрашивает? – Егорыч зло пнул ногой подвернувшуюся шишку. – Не видит, что ли? Сам все видит. А спрашивает. Будто мы знаем.

Он помолчал, потом добавил тише:

– Я тоже не знаю. Ни хрена я не знаю.

Ночью Агапову приснился сон.

Будто он снова в Омске, в академии, сидит на лекции по оперативно-розыскной деятельности. Преподаватель, старый полковник с седыми усами, монотонно диктует определение: «Оперативно-розыскная деятельность есть вид деятельности, осуществляемой гласно и негласно…» Агапов старательно записывает, но слова расплываются, буквы прыгают, и вдруг вместо конспекта перед ним – карта. Большая, подробная, с разноцветными линиями и стрелками. Он смотрит на карту и не понимает, где он. Потом видит надпись: «Ирпень». И рядом, чуть выше: «Гостомель».

– Что это? – спрашивает он.

Полковник с усами молчит. Только смотрит на него грустно и укоризненно.

Агапов проснулся. В палатке было холодно, дыхание вырывалось паром. Он полежал минуту, глядя в темноту, потом достал телефон. Связи не было. Экран светился тускло, показывая время: 03:14.

Он посмотрел на карту в телефоне. Ирпень был там. И Гостомель – тоже.

Двадцать четвертого днем Муромов вернулся из штабной палатки хмурый, молчаливый. Агапов сидел на лавочке, чистил автомат, разложив детали на куске брезента. Муромов прошел мимо, потом остановился, вернулся, присел рядом.

– Что там? – спросил Агапов, не поднимая головы.

Муромов долго молчал. Смотрел, как Агапов прогоняет шомпол через ствол, как надраивает затворную раму, как смазывает направляющие.

– Завтра выдвигаемся, – сказал наконец. – В три-тридцать.

Агапов поднял голову.

– Куда?

– Не знаю. Командир знает. Нам не доложили.

Он помолчал, потом добавил тише:

– Ты вот в розыске десять лет. Чуйка у тебя есть?

– Есть.

– И что чуйка говорит?

Агапов посмотрел на лес. На сосны с лишайником, на серое небо, на дымок от костра, где Борода опять колдовал над ведром.

– Говорит, что не учения это, – сказал он.

Муромов кивнул.

– Моя тоже говорит.

Он поднялся, отряхнул форменные брюки.

– Ладно. Готовься.

И ушел.

Вечером двадцать четвертого их построили.

Лагерь затих. Даже омоновцы притихли, отложили гитару. Сводный отряд выстроился в две шеренги – собровцы слева, омоновцы справа. Перед строем стоял Огиев— полковник с тремя орденами Мужества, о которых ходили разные разговоры. Кто-то говорил, что награды получены не заслуженно. Кто-то – что ордена просто так не дают. Агапов смотрел на Огиева и пытался понять, что у того в голове. Но лицо полковника было спокойным, непроницаемым, как у человека, который давно научился не показывать своих мыслей.

– Утром в три-тридцать выдвигаемся, – сказал Огиев. Голос у него был негромкий, но в тишине вечернего леса слышался отчетливо. – Быть готовыми. Личный состав проверить. Боезапас распределить. Вопросы?

Вопросов не было.

– По машинам. Разойдись.