Максим Орлов – Проект GENESIS: Первая Призма (страница 2)

Дмитрий.

Имя брата вспыхнуло в сознании неожиданно, как осколок стекла в ране — Дмитрий, старше её на шесть лет, офицер охраны «Призмы-7», высокий, широкоплечий, с той особой военной выправкой, которая остается у человека даже в штатском; он всегда улыбался уголками губ, словно знал какую-то шутку, которую не мог рассказать, его серые глаза, такие же, как у неё, смотрели на мир с теплотой, смешанной с легкой иронией.

Она помнила, как он провожал её на вокзале в тот последний раз, как сунул ей в карман пачку денег, как сказал: «Береги себя, сестренка, в Москве сейчас неспокойно», — она тогда не знала, что через три дня Москва станет еще более неспокойной, что через неделю весь мир изменится, что через сорок семь дней она будет стоять здесь, в разрушенной Перми, искать его среди руин, среди аномалий, среди существ, которые когда-то были людьми.

Она не знала, жив он или мертв, превратился ли в Эхо-зомби, был ли поглощен одной из аномалий, или, что хуже всего, присоединился к «Детям Призмы», той религиозной секте, что считала Зону божественным откровением, приносящей жертвы искаженному пространству, молящейся фиолетовому свету, исходящему из ядра.

Ветер усилился, принеся с собой не запах озона, а тяжелую, влажную вонь подвальной плесени, смешанную с чем-то сладковатым, похожим на гниющие фрукты — тот самый «предвестник», который сталкеры называли дыханием Зоны, поскольку он означал начало «Проявления» — момента, когда пространство демонстрировало свою истинную сущность, полностью игнорируя привычные законы физики, когда небо раскалывалось геометрическими трещинами, гравитация меняла направление, дождь превращался в стеклянные сферы, а время начинало течь в нескольких направлениях одновременно.

Кира ускорила шаг, её сердце забилось чаще, пальцы судорожно сжали ремень рюкзака, она оглядывалась, ища укрытие, поскольку пережить «Проявление» на открытой улице означало смерть или безумие; её взгляд скользил по разрушенным фасадам, по выбитым окнам, по обломкам машин, и наконец остановился на темном провале подвала бывшего универсама «Семья», чья вывеска, покосившаяся, ржавая, все ещё висела над входом, словно насмехаясь над прежней жизнью, над обещаниями изобилия, над иллюзией стабильности.

Она спрыгнула в проём, приземлившись на влажный бетон, покрытый слоем слизи, почувствовала, как холод проник сквозь подошвы ботинок, как запах сырости ударил в нос, её глаза привыкли к полумраку, и она увидела фигуру, прижавшуюся спиной к дальней стене, — человека в потёртых перчатках, с усталым лицом, с тёмными кругами под глазами, такими же, как у неё, человека, который держал в руках самодельный детектор аномалий, собранный из деталей старого советского приёмника, чья ламповая схема, в отличие от цифровых аналогов, не сбивалась метрическими помехами, а резонировала с ними, тихо попискивая, фиксируя рост метрического давления.

Алексей Демидов поднял на неё взгляд, его пальцы судорожно сжали рукоять детектора, он не узнал её сразу, поскольку видел Киру последний раз сорок семь дней назад, в контрольном зале «Призмы», когда она приходила к брату, приносила кофе, смеялась, шутила, была живой, настоящей, частью того мира, который перестал существовать; теперь перед ним стояла другая женщина, исхудавшая, с обветренным лицом, с глазами, в которых читались усталость, страх, решимость, — глаза человека, который прошёл через ад и продолжал идти, не зная, что ждёт впереди.

— Кто ты? — его голос прозвучал хрипло, поскольку он не говорил вслух несколько дней, общаясь только с самим собой, с воспоминаниями, с виной, которая грызла его изнутри, поскольку он знал, что произошло в тот день, он видел улыбку Сергея, он понял, что Сбой был не ошибкой, а исполнением плана, однако не смог предотвратить катастрофу, не смог остановить Петрова, не смог спасти коллег, не смог сделать ничего, кроме того, чтобы выжить, что теперь казалось ему преступлением.

— Кира Соколова, — ответила она, её голос был твёрдым, хотя руки дрожали, поскольку она видела, что этот человек напуган не аномалиями, не мутантами, не «Проявлением», а чем-то иным, чем-то, что жило внутри него, что не давало ему спать, что превращало его в тень, в призрак, в человека, который существовал, но не жил. — Я ищу брата. Дмитрия Соколова. Он служил в охране «Призмы».

Алексей замер, его глаза расширились, поскольку имя это он слышал сорок семь дней назад, когда Дмитрий дежурил у входа в контрольный зал, когда он смотрел на Киру с теплотой, когда он сказал: «Береги сестрёнку», и теперь, глядя на неё, он понимал, что судьба свела их не случайно, что Зона, эта голодная, чуждая реальность, привела её сюда, к нему, к человеку, который знал правду, который нёс в себе эту правду, как раскалённый уголь, сжигавший его изнутри.

— Твой брат... — произнёс он медленно, взвешивая каждое слово, поскольку понимал, что то, что он скажет, изменит всё, что она знала, что надеялась, что боялась узнать, — он был там, в зале, в тот день... он видел Сергея... он видел, как всё началось...

Алексей сжал детектор так, что костяшки побелели, глядя не на Киру, а сквозь неё, туда, где пульсировал фиолетовый свет.

— Он, возможно, жив... поскольку Зона не просто убивает, она сохраняет... она превращает людей в нечто иное... в Эхо-зомби, в «просветлённых», в тех, кто служит «Детям Призмы»... в тех, кто помнит, кто чувствует, кто существует на границе между мирами.

Кира почувствовала, как колени подогнулись, она опустилась на влажный бетон, прижав ладони к лицу, поскольку надежда, которую она несла в себе сорок семь дней, надежда найти брата живым, невредимым, вернуть его домой, столкнулась с реальностью, в которой «живой» означало нечто иное, нечто чуждое, нечто, что не было ни жизнью, ни смертью, а существовало в промежуточном состоянии, в той серой зоне, где законы физики не работали, где время текло рывками, где люди превращались в тени.

Внезапно воздух дрогнул, свет фонарей, пробивавшийся сквозь щели в потолке, мигнул и погас, гравитация на секунду изменила вектор, Кира почувствовала, как желудок подскочил к горлу, как пыль с потолка взмыла вверх, образуя причудливые спирали, как стены подвала начали изгибаться, словно резиновые, как бетон под ногами стал мягким, пружинящим, поскольку «Проявление» началось, Зона демонстрировала свою истинную сущность, полностью игнорируя привычные законы физики, превращая подвал в ловушку, из которой не было выхода.

Алексей схватил Киру за руку, потащил её вглубь подвала, туда, где стены были толще, где аномалии проявлялись слабее, где можно было переждать этот момент, эту вспышку безумия реальности, которая накрывала Зону каждые несколько дней, стирая границы между возможным и невозможным, между живым и мёртвым, между тем, что было, и тем, что будет.

Они прижались к холодной стене, слушая, как снаружи воет ветер, как трещит бетон, как что-то большое и тяжёлое двигается по мокрой асфальтовой дороге, чьи шаги были неровными, многосуставчатыми, чей скрежет напоминал звук ломающегося металла, поскольку «Шорох», техно-органический мутант, почуял их, ориентируясь на вибрации почвы, на биение их сердец, на страх, который они не могли скрыть, который выдавал их с головой.

Кира посмотрела на Алексея, её глаза в полумраке казались огромными, тёмными, полными вопросов, на которые он не хотел отвечать, поскольку ответы эти были слишком страшны, слишком тяжёлы, слишком опасны, чтобы произносить их вслух, поскольку слова в Зоне имели вес, материализовались, превращались в реальность, и то, что было сказано, становилось неизбежным.

— Что ты знаешь? — прошептала она, её голос дрожал, поскольку она видела, что этот человек, этот бывший инженер «Призмы», этот Алексей Демидов, носит в себе тайну, которая может стоить ему жизни, которая может стоить жизни ей, которая может изменить всё, что они знали о Сбое, о Зоне, о мире, который перестал существовать сорок семь дней назад.

Алексей не ответил сразу, он слушал скрежет «Шороха», чувствовал, как метрическое давление растёт, как пространство вокруг сгущается, становится вязким, как его пальцы сжимают детектор аномалий, чей прибор пищит всё громче, всё настойчивее, поскольку «Проявление» достигало пика, и он понимал, что должен рассказать ей правду, всю правду, даже если эта правда убьёт её, даже если она не сможет жить с этим знанием, даже если оно превратит её в такую же тень, как он сам.

— Я знаю... — произнёс он наконец, его голос был тихим, почти неслышным, однако в нём звучала такая тяжесть, такая боль, такая вина, что Кира почувствовала, как по спине пробежал холод, — Сбой... не ошибка. Сергей Морозов, мой коллега... он саботировал установку.

Алексей сжал детектор так, что костяшки побелели, глядя не на Киру, а сквозь неё, туда, где пульсировал фиолетовый свет.

— Он открыл дверь... в другое измерение. Зона — не аномалия... это место, где две реальности... накладываются друг на друга.

Кира закрыла глаза, её пальцы сжались в кулаки, она чувствовала, как мир вокруг неё рушится, как надежда, которую она несла сорок семь дней, превращается в нечто иное, в знание, в понимание, в принятие, поскольку она была журналисткой, она искала правду, она нашла её, и эта правда была страшнее всего, чего она могла бояться, однако она не могла остановиться, не могла вернуться, не могла бросить брата, не могла бросить этого человека, который нёс в себе такую тяжесть, который знал правду, который был готов вести её внутрь, к ядру, к «Призме», к Сергею, к тому, что ждало их впереди.