Максим Орлов – Обратная Сторона Тишины. Книга I (страница 2)

Он выбрался из дупла бесшумно, как призрак. Войлок на унтах, многослойная одежда из кожи и меха, отсутствие металлических деталей — всё это делало его частью тишины. Он двинулся на запах, используя обсидиановые стволы как прикрытие.

Картина, открывшаяся его внутреннему зрению, была составлена из звуков и запахов.

Сначала — низкое, почти неслышное гудение заглохшего двигателя. Вездеход Цензоров, судя по акустическому рисунку, ушёл носом в сугроб и замер, накренившись на правый борт. Металл корпуса ещё потрескивал, остывая после аварии. Затем — запах крови. Много крови. Свежей, человеческой, смешанной с запахом того самого вяленого мяса, который источали одежды Цензоров, пропитанные консервантами.

И тишина. Глубокая, зловещая тишина, нарушаемая только едва слышным, прерывистым дыханием.

Ларс подошёл ближе, не скрываясь. Теперь его шаги были слышны: он намеренно позволил снегу захрустеть под унтами, предупреждая выживших о своём приближении. Бард в тылу Цензоров — это всегда угроза. Не стоило усугублять ситуацию внезапностью.

Вездеход лежал на боку, вспоротый снизу, словно консервная банка. Из разрыва в броне сочился дымок — горел резонатор белого шума. Вокруг, в неестественных, изломанных позах, лежали тела. Пятеро. Все в серых балахонах с капюшонами, скрывающими лица. Все мертвы. Но не от удара. Их убило нечто иное: плоть была иссушена, сморщена, как у мумий, а на месте ртов зияли аккуратные, выжженные дыры. Типичная смерть от «Поцелуя Сирены» — Вопля, рождённого женским плачем.

Ларс нахмурился. Откуда в конвое Цензоров взяться женскому плачу? Женщин в их рядах не было уже лет тридцать.

И тут он услышал это. Не плач. Шёпот.

Тихий, почти невесомый, но пробирающий до костей. Он исходил из глубин искореженного вездехода. Это был даже не звук — вибрация, резонирующая с костями черепа, с зубами, с нервами. От этого шёпота у Ларса зашевелились волосы на затылке. «Молчунья» на плече отозвалась короткой, испуганной дрожью. Её струны, даже сквозь войлок, загудели сами собой. Такого не было никогда. Гитара не боялась Воплей. Она их поглощала. Но этот шёпот... он не был Воплем. Он был чем-то иным.

Ларс шагнул к разрыву в броне, отодвинул створку и замер на пороге.

Внутри, среди обломков аппаратуры и трупов, на коленях стоял последний выживший. Его балахон был распахнут, обнажая иссохшую грудь, на которой белели шрамы имплантаций. Лицо, наполовину скрытое маской усилителя, было обращено к Ларсу. Цензор был стар. Его глаза, выцветшие до белизны, смотрели в пустоту, но видели Барда. Он умирал. Жить ему оставалось считанные минуты.

А перед ним, сжавшись в комок, сидела девушка.

Она была одета в лохмотья, поверх которых был наброшен чужой, слишком большой балахон с эмблемой Департамента Подавления. Светлые, почти белые волосы падали на лицо. Она дрожала, но не от холода. Губы её шевелились, и именно оттуда, из этих губ, исходил тот самый шёпот, который свёл с ума и убил пятерых вооружённых до зубов Цензоров.

— Бард... — прохрипел старик, увидев Ларса. Его голос был сух, как пепел. — Подойди... Приказ... Крови...

Ларс не двигался. Он не собирался принимать никаких приказов. Особенно от умирающего Цензора.

— Нет, — сказал Ларс спокойно. Он не собирался принимать никаких приказов. Особенно от умирающего Цензора.

Тот усмехнулся. Из уголка его рта потекла чёрная струйка. А потом он поднял руку, и в ней блеснул шприц-пистолет с иглой, покрытой инеем.

— Приказ... Крови... — повторил он и выстрелил.

Ларс дёрнулся, но игла всё равно вошла ему в шею, чуть выше кадыка. Мир взорвался болью. Не той, привычной, которую он носил в себе годами, а новой — всепоглощающей, скручивающей внутренности в узел. Он упал на колени, хватая ртом воздух, и почувствовал, как по нервным волокнам «Молчуньи», по тем самым кабелям, что соединяли его с гитарой, побежал чужеродный, ледяной код. Приказ. Он запечатлевался не в мозгу — в самом сердце гитары. Его инструмент становился тюрьмой.

— Слушай... — голос Цензора слабел. — Она — Резонатор. Белый Шёпот. Ты... ты доставишь её... в Центр Тьмы... К Устью... И там... активируешь...

— Пошёл. Ты. В. Тишину, — выдавил Ларс сквозь сжатые зубы, борясь с волнами боли, накатывающими от каждого удара сердца.

— ...активируешь её голос. На полную мощность. Через... свой... усилитель. — Цензор перевёл взгляд на девушку, и в его мёртвых глазах мелькнуло нечто вроде благоговейного ужаса. — Она споёт. И мир... очистится... навсегда...

Ларс понял. Он понял всё сразу, в долю секунды. Это был не приказ сопровождения. Это был приказ на казнь. На геноцид. Они хотели использовать эту девушку, этот «Белый Шёпот», как оружие абсолютного обнуления. Как последний, финальный аккорд, который убьёт всю психосферу, всех Воплей, а вместе с ними — всё живое, что ещё цеплялось за существование на этой проклятой планете. И его, Ларса, его «Молчунью», его тело, превращённое в ходячий усилитель, они выбрали спусковым крючком.

— Ты... не посмеешь ослушаться, — прошептал Цензор и рухнул лицом в снег. Его дыхание прервалось.

Ларс остался стоять на коленях, хватая ртом обжигающе холодный воздух. Боль в шее стихала, но на смену ей приходило другое ощущение — тянущее, неотвратимое. Словно стальной трос обвил его внутренности и тянул на север. В Центр Тьмы. Приказ начал действовать.

Девушка подняла голову.

Её лицо было бледным до прозрачности, губы — синими, а глаза — цвета старого, выцветшего неба. Она посмотрела на Ларса, и её шёпот, на секунду затихший, возобновился. Но теперь Ларс различал слова. Это была та самая мелодия. Та, что он слышал на дне тишины, в глубине сна. Песнь Земли. Девушка пела её — тихо, едва слышно, словно извиняясь за то, что вообще существует.

Ларс Кривозвуч, старый слепой Бард, плюнул чёрной кровью на снег и медленно, превозмогая боль и бешенство, поднялся на ноги. Приказ тянул его на север. Но он, как старый волк, умел огрызаться даже с удавкой на шее. Он не знал, что будет делать. Он знал только одно: он найдёт способ обмануть и Приказ, и Цензоров, и саму Смерть. Потому что его последний рифф ещё не прозвучал.

Он протянул девушке руку.

— Вставай, — сказал он. Его голос был хриплым, как лай голодного зверя. — Нам долго идти.

И Белое Безмолвие сомкнулось вокруг них, чтобы слушать эту новую, невозможную песню.

📗 Глава 2. Приказ в чужой крови

Часть первая. Чужой груз

Девушка не взяла его руку. Она смотрела на протянутую ладонь — чёрную от въевшейся ртути, с обломанными ногтями и синеватой прожилкой остывания под кожей — так, словно это была ядовитая змея. Её дыхание оставалось прерывистым, мелким, и шёпот, тот самый шёпот, от которого кости Ларса всё ещё вибрировали, не утихал, а лишь затаился где-то на грани слышимости. Она не доверяла ему. И правильно делала.

— Оглохла? — голос Ларса прозвучал грубее, чем он хотел. Приказ пульсировал в шее, тянул на север, и эта тяга делала его злее обычного. — Вста-вай. Времени нет.

Девушка медленно, цепляясь за искорёженный металл, поднялась. Её движения были угловатыми, дёргаными, как у сломанной заводной игрушки. Когда она выпрямилась, Ларс понял, что она ниже его почти на голову. Тощая, с выступающими ключицами и тонкими запястьями. Такие долго не живут в Белом Безмолвии. Такие умирают в первую же ночь, если рядом нет того, кто умеет выгрызать жизнь у льда.

Шёпот стал чуть громче. Теперь Ларс слышал его не только костями, но и резонатором «Молчуньи». Гитара на спине вибрировала, словно гигантский камертон, настроенный на частоту девушки. Это было неприятно. Это было неправильно. Инструмент должен отвечать только на его волю, только на его боль. А сейчас он пел чужую песню.

— Заткнись, — бросил он, не оборачиваясь. — Твой шёпот. Приглуши. Иначе сюда сбегутся все твари от Стеклянного Пика до Ледяного Перевала.

Шёпот не стих. Он стал тише, но не исчез. Девушка посмотрела на него — он чувствовал этот взгляд затылком, как чувствовал всё в последние десять лет, — и в её глазах цвета выцветшего неба стояла такая глубокая, такая безнадёжная усталость, что Ларс невольно отвёл лицо. Он видел такие глаза у волчиц, попавших в капкан. Они не просили пощады. Они просто ждали, когда всё закончится.

— Как тебя зовут? — спросил он, уже мягче.

Молчание. Только шёпот. Песнь Земли, звучащая из её губ, как вода сочится из трещины в леднике.

— Имя, — потребовал он. — У тебя есть имя?

— Айя, — выдохнула она. Её голос был тише шёпота. И всё же, когда она произнесла это короткое, из двух слогов, слово, Ларс почувствовал, как что-то изменилось. Воздух стал плотнее. Вкус озона усилился. А «Молчунья» на спине издала низкий, почти утробный гул, какой издаёт сытый зверь. Гитара узнала её. Гитара признала.

Ларс сжал зубы. Всё становилось только хуже.

— Айя, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Меня зовут Ларс. Ларс Кривозвуч. И у нас большие проблемы, девочка. Ты идёшь со мной. Не потому, что я этого хочу. Потому что мне вшили в хребет приказ, и теперь я не могу ни убить тебя, ни бросить, ни даже позволить тебе замёрзнуть. Ты — мой груз. Поняла?

Она не ответила. Только шёпот изменил тональность — стал ниже, печальнее. И Ларс понял: да, она поняла. Она поняла всё. И то, что он говорит, и то, что он чувствует, и то, что его приказ ведёт их к её смерти. Она знала это с самого начала. Возможно, знала всегда.